Тайна Светлячка

      Автобус остановился у выкрашенного шафраном поля, а затем, скрипнув, медленно двинулся прочь. В лицо Хотару ударил щадящий июньский зной. Он ущипнул сначала за нос, затем за обе щёки и наконец перекинулся на всё тело.       Навещать Элио и его семью уже давно было неизменной летней традицией и долгом лучшего друга. На сей раз, правда, мысль о скором визите вызывала особенное волнение. Оно бесновалось в сердце Хотару, как бесновались стрекозы над водоёмом через дорогу. Пыль, поднятая колёсами, упрямо держалась в воздухе.       Северная Италия. Конец девяностых. Каждый раз, оказываясь здесь, Хотару как будто попадал в другой мир. Он жил и развивал художественное ремесло в Манхэттене, заметно более суетливом, оживлённом, но в то же время равнодушном. Там и повезло почти десять лет назад познакомиться с Элио: во времена, когда тот учился в Колумбийском университете, который впоследствии забросил. Возникшая дружба на первый взгляд обещала быть кратковременной, но проверилась годами.       В раздумьях Хотару не сразу заметил, как в двадцати сантиметрах от его пяток притормозил автомобиль. Пыль снова взмыла с дороги облачками, зашипели старые шины, заскрипела дверь со стороны водительского сиденья. Наконец Хотару чуть подскочил от неожиданности.       — Стоять прямо посреди дороги в поисках смерти нынче традиция американцев или японцев? — подал голос Элио, подставляя солнцу копну кучерявых волос, которые стриг раз в полгода и с огромной неохотой. Он любил поддразнивать Хотару насчёт его азиатского происхождения и из-за упёртого нежелания связывать жизнь с родиной, Японией. — Ты не смотри, что дорога просёлочная, здесь разъезжают неукротимые трактористы.       Помявшись по причине уже традиционной во время путешествий в Италию нервозности, Хотару пробубнил:       — Я знал, что ты доберёшься до меня раньше, чем трактористы.       В ответ Элио с теплотой улыбнулся. Россыпь веснушек на его щеках потемнела с началом лета, а илисто-зелёные глаза выглядели довольными, рассеянными, опьянёнными отдыхом.       — Садись в машину, не то получишь от Патриции за то, что обед остыл, — он махнул рукой и рухнул обратно на водительское сиденье.       Хотару разоблачил сам себя: тут же расцвёл, приосанился, бодро последовал совету. Вроде недавно стукнуло тридцать девять лет, а манеры по-прежнему таили подростковую неуклюжесть, чтоб эту врождённую простосердечную скромность…       Каждый раз, когда Элио встречал здесь Хотару и вёз по природным лабиринтам к подъездной дорожке из гравия, последний трепетно вспоминал первый день их знакомства. День, когда по задумке судьбы в кофейне около университета столкнулись измученный художник с клинической депрессией (вдогонку с подозрением на шизофрению) и наркозависимый студент.       На добровольной основе напичканный седативными препаратами, Хотару портил деревянной ложечкой пенный узор в стакане с кофе, когда увидел за соседним столом морально раздавленного Элио. И выглядел тот так чудовищно затравленно, что даже внутренний интроверт не воспротивился и подкинул идею подойти, растормошить несчастного. Начавшаяся дружба в конце концов породила нечто большее, чем простую платоническую радость.       Элио не принимал наркотики уже семь лет, что по праву считалось продолжительной ремиссией. Хотару, слушая раздававшуюся из хрипучего радио в салоне автомобиля итальянскую песню, благодарил себя за поступки прошлого.       За то, что отыскал храбрость вклиниться в беседу с молчаливым и почти враждебно настроенным наркоманом, навеять ему философское настроение и даже угостить чизкейком с вишней. Элио, не так давно переживший свою первую и предпоследнюю передозировку, сначала поддержал диалог с надеждой на его немедленное прекращение. Но вскоре он с упоением (едва ли доступным человеку в подобном состоянии) рассказывал про свой сексуальный опыт с персиком и искал способ сорвать с лица нового знакомого очки, чтобы примерить.       — Как твоё здоровье? — спросил Хотару, когда до виллы осталось всего несколько поворотов. Элио посмотрел на него искоса и многозначительно кашлянул. Это всегда означало: «Я знаю, что ты спрашиваешь о наркотиках, а не о простуде».       — Всё по-прежнему. Последний срыв был ещё до рождения Бриджит. Больше ни разу. Как твоё здоровье? — Элио поставил акцент на предпоследнее слово.       — Буду надеяться, моя ремиссия продлится так же долго, как твоя.       — Даже не знаю, чья болезнь коварнее.       Прошло столько лет, а Хотару всё никак не мог оторвать взгляд от этих рук, что сейчас сжимались на руле. Элио привлекал внимание нежной бронзой кожи, некоторой субтильностью, являлся самим воплощением солнечного дитя. Чего уж точно не скажешь о вечно бледном японце с глазами такими непроницаемо чёрными, что душу в них поди отыщи.       Истерзанные лезвиями предплечья Хотару хранили старые шрамы и, по его мнению, никогда не имели права обнимать румяную кожу маленького еврейского юноши. Но Элио не спрашивал. В моменты, когда ему не позволяли прикоснуться, бесстыдно заявлял: «Если не желаешь принимать благосклонность моих чистых рук, мне позаботиться о них шприцами?». Сопротивление сразу же сбавляло обороты.       Хотару не до конца понимал, когда в нём впервые зародились те запретные чувства, о которых нельзя было и помыслить. С самого начала, с самого первого часа стало известно — Элио недоступен. Уже в день знакомства он сообщил, что ожидал своего преподавателя из загса, где у того проходил бракоразводный процесс с женой. И дурак бы понял, что случайного учителя так сопровождать не принято. Без весомой причины. Элио терзало разбитое сердце, его съедала удушающая преданность человеку, который теперь, спустя почти десять лет, наверняка уже ждал на пороге виллы с дочерьми. Хотару ухмыльнулся своим мыслям.       Влюбиться в занятого юношу оказалось сокрушительно. Но ещё хуже было выяснить, что Элио потерялся, заблудился, не мог выпутаться из уничтожавших его зависимостей, но всё равно не попытаться вмешаться и побороться за своё счастье.       Спустя несколько месяцев после их первой встречи состоялась вторая — в художественной мастерской Хотару. Элио пришёл с подарками и неожиданно заявил, что с преподом покончено. Он уже встречался с другим парнем, со своим наркодилером, и хотел попозировать для рисунка.       Хотару наблюдал, как жизнь измученного мальчишки на десять лет младше летела в тартарары, как он падал всё глубже и глубже, но ничего не мог поделать. Или думал, что не мог. Собственные тараканы копошились в мозгу незваными голосами, а те шептали: ты не имеешь права вмешиваться. Лишь беспомощно созерцать со стороны.       Наверное, по-настоящему Хотару влюбился в процессе рисования. Специально для Элио он заказал к фотосессии пару ящиков персиков и заполнил ими декоративную ванну, выставленную на фоне горящего камина. Шутка за шуткой, и залез в неё натурщик совершенно голым. Взгляду Хотару представилось не только отощавшее тело, но немногочисленные синяки на нём.       — Я хочу снова стать открытым и непорочным. Хочу смыть с себя грязь, — объяснил Элио своё желание расквитаться с одеждой. Он казался зажатым и дёрганным. К Хотару закралось подозрение — провинились не только наркотики, но и что-то, нет, даже кто-то другой.       — Тебя… обидели? — спросил он осторожно.       — Я же сказал! — грубо отрезал Элио. — С преподом покончено.       Так он нетерпеливо и неотёсанно, но признался в наличии виновника. У Хотару от злости сжались кисть в кулаке и сердце в груди. Ему захотелось забыть о приличиях и без промедления, всего-то во вторую встречу, забрать Элио себе, насильно подарить ему понятие о правильной и здоровой заботе, о любви, которая имела право на существование. Но снова поражение — на горизонте маячил новый парень. Дилер, чтоб его.       Тогда Хотару их всех ненавидел. Он боготворил лишь юношу, которого мазок за мазком наносил на собственный холст, к которому время от времени подходил, чтобы с безупречной нежностью поправить волосы или помочь изменить позу. Хотару избрал тактику дружбы. Показать любовь ведь даже проще, не навязывая её романтическую сторону. Но страсть рвалась наружу, превращая потерявшего краски жизни Элио в музу художника, способного нанести эти краски на полотно.       Хотару философствовал с ним о музыке, об искусстве, о мире и пороках живущих в нём людей, а внутри хранил всё крамольное. Голоса в голове приносили сны о мурлыкающих стонах Элио и о его влажных губах, они велели набирать его номер в припадках и психозах, но никогда не позволяли дождаться даже первого гудка.       Хотару преданно и самозабвенно ждал каждой новой встречи, чтобы снова взяться за кисти или послушать, как ему играют на клавесине эти длинные и талантливые пальцы. Он без страха делился личными эскизами для татуировок, чтобы Элио относил их своему парню-дилеру. Дарил ароматные масла для вечно искусанных сухих губ. Встречал Элио на пороге и посреди ночи, будь он съеден шальным кайфом или чудовищно зол из-за ломоты в каждой мышце нездорового тела. Укладывал спать на своём диване, в тайне фотографировал и набрасывал скетч за скетчем.       И, что в разы усложняло ситуацию, никогда не оставался без благодарности. Проще любить, не имея надежды. Но Элио умел дружить как никто, был очень взаимен и тактилен. Хотару доставались загребущие объятия, тисканья по углам и горячие итальянские поцелуи в лицо; он получал в подарок редкие музыкальные пластинки, аранжировки самого Элио, посещал психиатров в его компании, угощался за его счёт прекрасными деликатесами. Дружба, шедшая как по маслу. Дружба, которую храни и будь непомерно счастлив.       Но Хотару раздражался сам себе, ведь никак не мог унять жажду большего. Как в один заветный вечер, когда они с Элио, опьянённые горестью мира, поцеловались в захламленном углу мастерской. Жжение сомкнувшихся губ; бесчестно скользнувшие под одежду руки. Воздух, ставший объёмным и тяжёлым; хитрые петлявшие языки. Элио упал на колени, нырнул Хотару в штаны и дотронулся языком до его зудевшего паха.       Тогда в первый и единственный раз показалось, что война окончена. Личная война Хотару, делившегося всем счастьем, какое только оставалось в измученном депрессией сердце, чтобы хоть немного отвлечь Элио от наркотиков и от людей, которые, казалось, тянули его на дно. Но нет. Не успев впиться в крепкий член своим горячим ртом, Элио стыдливо отпрянул.       — Прости, Хотару. Я не могу так поступить с Гордоном.       Он спешно собрался и ушёл. Хотару досадливо прошипел. Почти же…       Почти. Но нет, оставаться ему другом, а не борцом за сердце. Сердцу Элио хватало варваров, пытавшихся его разорвать.       Встречи прекратились через несколько недель. Элио, его дилер и «препод» вместе уехали в Вашингтон, а затем вернулись в Италию. Связь оборвалась. Тоска велела Хотару написать несколько писем, добавить к ним любимые скетчи, сто миллионов кусочков души и отправить. Ответа не последовало. Спустя несколько месяцев пришло письмо, но не от Элио. Главный виновник его разбитого сердца, Оливер, он же прозванный «преподом» профессор писал:       «Он и Гордон в реабилитационном центре. Они сорвались и сели на героин. Затем сорвались ещё раз. Не жди вестей в ближайшее время, но я буду держать в курсе по возможности. Спасибо за небезучастность».       Хотелось всё бросить и ринуться в Италию первым же рейсом. Но Оливер не дал адрес реабилитационного центра, не дали его и родители Элио, предпочтя сохранять полную анонимность. И всё, что осталось Хотару — погрязнуть в мучительных кошмарах, череде собственных рецидивов, разбивших его в клочья.       Он потерял человека, которого любил больше всех. Эгоистично думая только о сердечной жадности, не уследил за желанием повёрнутого наркомана уничтожить себя. Хотару всё упустил. Всё до последнего.

А затем прошли годы.

Многочисленные.

Приведшие в сегодня.

      Автомобиль въехал во двор. Не успел Элио заглушить мотор, как с крыльца, радостно приветствуя прибывших, спрыгнули его дочери. Старшая открыла дверь со стороны Хотару и бросилась его обнимать.       — Дядя Хотару! Дядя Хотару, я так рада тебя видеть!       — Бриджит, привет… — он ошеломлённо улыбнулся и подхватил малышку на колени. — Опять ты бант потеряла. Или просто не заплелась с утра? Давай помогу.       Не позволив толком заправить за уши Бриджит её непослушные медные кудряшки, за ногу дёрнула младшая дочь. Элинор отличалась более ревнивым и своенравным характером, да и на сестру совершенно не была похожа: её жёсткие смоляные волосы даже напоминали волосы самого Хотару. Но принадлежали, то ли к счастью, то ли к сожалению, не ему, а биологическому отцу — Гордону, когда-то дилеру.       По прошествии лет Хотару понял, что ничего, возможно, не потерял. Несмотря на то, что потерял многое. Когда Элио покинул реабилитационный центр, он дал о себе знать через год, ближе к лету. Сообщил, что женится на Оливере и приглашает на свадьбу.       — Праздновать будем в Америке. Только это не простая свадьба, — признался он. — Она как бы на четверых. Официально я женюсь на Оливере, но с нами ещё Гордон и Патриция. Они тоже распишутся друг с другом. А вне бумажек, знаешь, мы все вместе. Я люблю каждого их них.       Вот она, подковырка, уже тогда подумал Хотару. Он был душой преданной, упрямым однолюбом, который никогда не смог бы разделить разношёрстные предпочтения Элио. В своих сердечных страстях несчастный умудрился всех обыграть — соблазнил и профессора, и дилера, и лучшую подругу, на которую раньше никак не хватало времени из-за ревнивой наркозависимости. Элио избрал их, но о Хотару не забыл.       И тому, чья душа по-прежнему отчаянно ныла, ничего не оставалось, кроме как стать преданным другом теперь уже целой семье.       — Элинор, моего внимания на всех хватит, — с добрым укором сказал Хотару, посадив её на второе колено.       Своих детей пока иметь не повезло, потому вся отцовская ласка, которая теплилась внутри, доставалась девочкам Элио. Он и остальные обожали оставлять Хотару нянчиться с дочерьми, ведь и тому это было всласть, и семье — шанс отдохнуть. Бриджит была рождена Патрицией от Элио, а Элинор — от Гордона, столь же удачно (хотелось верить) завязавшего с наркотиками.       Воцарилась суматоха: из дома выскочил огромный лопоухий пёс, названный Луккиолой, переведённой версией имени Хотару.       «В конце концов, — заявил Элио, когда подбирал имя, — кто нам собаку подарил, того имя мы и возьмём. Нет, это не потому что мне лень подбирать другое».       Луккиола бросился вылизывать званому гостю лицо, а девочки бойко заголосили. Бриджит уже умудрилась где-то порвать своё жёлтое платье с воланами, а от Элинор пахло солёной водой — наверное, снова спускалась в тайне от родителей к океану.       Отбиться помог Элио — он в охапку сгрёб обеих дочерей и, смеясь, унёс их проверять, насколько поджарились овощи на гриле. Луккиолу это не остановило, и он продолжил оглушительно гавкать, вымазывая Хотару слюной, пока на помощь не подоспел Гордон. Некогда сто раз проклятый наркоман, прозванный Ужасным Волком, и вор эскизов для татуировок, но ныне — отличный друг и отец.       — Лука, фу! — пёс не повиновался, и Гордон оттащил его, взяв в охапку. — Привет, дружище!       По истечению долгих лет Хотару наладил отношения с каждым членом семьи Винич (после свадьбы было решено каждому взять фамилию Гордона). Хотя любовь к Элио всё ещё оставалась совсем не дружеской, она не велела с кем-либо враждовать — эти люди уже сполна искупили свои грехи, а кто-то даже храбро вёл борьбу до сих пор.       — Привет, патлатый, — вытираясь от собачьей слюны, Хотару опёрся на татуированное плечо Гордона, тоже пахнувшего морской солью. Очевидно, он ходил к океану вместе с дочерью.       — Кто здесь ещё патлатый, безобразник! — как и полагалось, бывший дилер отличался по-доброму вспыльчивым и неотёсанным нравом. Ничего другого и не оставалось тому, кто по своей вине потерял родителей в восемнадцатый день рождения. — Пойдём, провожу тебя до комнаты, я одежду уже подготовил удобную. Свою.       На вилле всегда и без каких-либо исключений поддерживались атмосфера взаимного согласия, комфортная безмятежность и попросту истинная семейная идиллия. Если случались ссоры, то безобидные, почти детские. Когда-то, говорил Элио, это место пахло его тоской по Оливеру и проведённому с ним впервые лету, но от них не осталось ничего, кроме доброй ностальгии. И всё-таки Хотару чувствовал себя немного не на своём месте.       В конце концов, он боялся оказаться лишним. Каждый, на кого ни посмотри, здесь имел романтические отношения с другим. Проведи линию от Оливера к Элио или к Гордону, к Патриции — всё одно и то же, что-то там да было. Хотару, как ни пытался понять, тушевался и прекращал. У него не выходило. Он ни под каким предлогом не смог бы так же открыто и щедро делить своё с чужими…       Элио был иного мнения, не делил родных на «своих» и «не очень», любил каждого со всей романтической отдачей. Уже надеялся, что однажды у Патриции и Оливера появится сын, столь же его по праву, сколь Элинор — дочь, при всём отсутствии кровной связи.       В отличие от родителей Элио он и его возлюбленные почти не пользовались услугами домработниц, гостей встречали реже, слишком любили уединение. Потому разложить сумку в комнате и поменять постельное бельё, о котором все благополучно запамятовали, помогал Хотару сам Гордон.       Он, из-за диковатого нрава и горячей украинской крови, плохо понимал строение двухслойной фетровой натуры художника, но всегда и без исключения выражал максимальное радушие. Громкое, как любил мысленно подмечать Хотару — каждую реплику Гордон посвящал ему с восклицательным знаком на конце, однозначно радостно и заинтересованно.       Особенно сдружиться повезло где-то пять лет назад. Хотару помогал Гордону открыть собственную тату-студию и консультировал по поводу эскизов. С тех пор к этому любовному интересу Элио не приходилось питать злую ревность. Хотя дилерский опыт Гордона, как считал Хотару, не обнулялся — он по-прежнему наверняка свёл пару-тройку людей в могилу. Или больше.       Двор встретил уже переодевшегося гостя однозначным весельем. Элио выкладывал на накрахмаленную скатерть стола картофель, приготовленный на гриле, и отдавал приказы дочерям: те носили из дома салаты и остальные закуски. Гордон сновал рядом, то пристраиваясь поближе к возлюбленному, чтобы потискаться с ним, то швыряя Луккиоле палку.       В бассейне, спрятавшись под соломенной шляпкой и тёмными очками, подставляла грудь солнцу Патриция. Как Хотару её называл, синьора Цици, биологическая мать обеих девочек, элегантная и полная страсти маленькая женщина, которая делилась своей любовью безвозмездно со всеми тремя мужчинами семьи. Она отложила свежий выпуск журнала и приветственно махнула рукой.       — У тебя сегодня персиковое или апельсиновое настроение, Ару? — пропела Патриция. Она поленилась вылезать из бассейна, но чуть приподнялась над бортиком и сунула руку в плетеную корзинку.       — Персикового настроения у меня не бывает, сама знаешь, — отшутился Хотару. Все в семье знали, что персики являлись неотъемлемым элементом сексуальных игрищ Элио. Хотару был слишком скромен для такого. Хотя не раз и не два каждый в этом доме не то шутливо, не то на полном серьёзе пытался его совратить. Безуспешно. — Так что апельсиновое.       — Тогда лови.       Патриция подкинула апельсин, столь же сочный цветом, сколь и её кудрявые волосы до пояса, а Хотару его поймал. С синьорой Цици у него были самые деликатные в плане дистанции отношения. Они близко ни в чём не сотрудничали, толком время наедине не проводили, только встречались, когда передавали друг другу дочурок Винич. Вежливо интересовались делами, иногда ухаживали по-дружески. Но Патриция всегда неизменно благодарила за присутствие в её доме: делилась с Хотару фруктами, наливала ему сок, звала искупаться с ней или сыграть на гитаре. На крайний случай послушать, как она сама играла.       — Гордон, не пускай сюда пса!       — Да он высохнет быстро!       — Высохнет, не высохнет, он мне всё побьёт! — настойчивые восклицания Патриции не помогли. Гордон не удержал Луккиолу, и он рухнул в наводнённый каменный бассейн, свалив корзинку с апельсинами и журнал. Забрызгал саму Патрицию. На крики выбежали Бриджит и Элинор, но мигом забыли о происходящем, только завидев Хотару: уже через секунду они снова липли к его штанинам.       Не оставалось ничего иного, только наслаждаться летним зноем и временем. Как бы там ни было, Хотару действительно желал Элио всего самого лучшего и ни за что бы эту семью уже не разрушил. Следовало заниматься похищением любви всей жизни раньше, пока это ещё не переросло в сегодняшний день.       Иной же раз Хотару думал, что правильно сделал. Был бы с ним Элио счастлив так же, как сейчас, с ним единственным, при всей натуре совсем не однолюба? Этого никто не знал, и всё же — очень вряд ли.       Вслед за дочерьми рассеянно, почти лениво из дома вышел Оливер. Он замотался работать над новой книгой и заснул прямо за письменным столом; очнулся только тогда, когда поднялся Элио. Оливер играл для семьи роль каменной стены, хотя поначалу Хотару и относился к нему в крайней степени подозрительно, считая ветреным и ненадёжным.       Однако вскоре после того как именно Оливер и Патриция вытащили Элио и Гордона из лап наркозависимости благодаря непомерным стараниям и нечеловеческим финансовым тратам, мнение изменилось. Эта семья вытерпела слишком многое, чтобы ее журить.       Оливер был самым благодушным и щедрым любовником Элио, а по совместительству официальным супругом. Он нанял Хотару и Гордона иллюстрировать его книгу на греческом языке, консультировал по лекарствам, как почти состоявшийся медик, бесконечно советовал лучшие больницы и лучших врачей, пробивал места для реабилитации от депрессии тараном. Однажды отправил Гордона учиться у Хотару рисованию и платил за это полную репетиторскую ставку в тайне от первого.       Временами съедала совесть. Нет, даже уже не временами, а на постоянной основе. За то, что Хотару хранил такую подлую тайну от семьи: он любил Элио, как все остальные любили его. Не как лучший друг. Вернее, не просто как лучший друг. А так же, как Патриция, запрыгивавшая в одном купальнике на его влажную от пота спину, как Гордон, хищно кусавший за плечи, как Оливер, сдиравший с него плавки, чтобы показать миру эти нетронутые загаром розовые ягодицы. Хотару хотел всего того же, но только с Элио, не с остальными.       А такого не подразумевалось и не допускалось. Семья Винич давно устоялась такой, какой она являлась сейчас. Случайные интрижки не запрещались, но и не сильно одобрялись, а о пополнении в ряду постоянных любовников даже речи не шло. Случайной интрижкой Хотару тоже быть не желал: гордость не позволяла.       — Benvenuto a casa, Creatore. Добро пожаловать домой, Творец! — воскликнул Оливер. По обыкновению он едва смутил Хотару своим двухметровым ростом и аполлонистическим загорелым телом. К тому же, если Гордон и Элио имели звучный, не особо-то и низкий голос, то Оливер с хрипотцой произносил каждое слово, тянул их, будто наливая мёд. Не возникало сомнений: именно такой человек и должен был являться любовью всей жизни. Не просто так Элио первым избрал его. — А абрикосовое настроение у тебя сегодня не предвидится? А то я сделал тебе свежевыжатый сок.       Оливер вложил в руку Хотару стакан, и тот отпустил себя. В самом добром и сочном смысле, расхохотался, посмотрел в эти радостные, светящиеся лица тех, кто стал ему близок по духу как никогда. Не было у Хотару столь же родных друзей более. Он почти прописался в доме этих похотливых купидонов, годами хранивших друг другу преданность. И неозвученные, возможно, невзаимные чувства не смели мешать драгоценным моментам.       Однако сегодняшним вечером Хотару решил положить конец таинству: он пообещал себе, что признается. Озвучит Элио крамольность собственной души. Потому-то и пришлось недавно так сильно нервничать.       Запах озона и розмарина не покидал воздух до самого вечера. В честь открытия последней выставки с работами Хотару семья сделала ему неожиданно щедрые подарки: начиная шикарным столом и заканчивая многочисленными сантиментами.       Девочки ударились в творчество: Бриджит подарила деревянные бусы, собранные самостоятельно с вплетением живых садовых цветов, а Элинор нарисовала любимого дядюшку в виде крольчонка с круглым чёрным пушком на попке и ушами, такими же длинными, как волосы у Рапунцель. Всё из-за плюшевой игрушки, которую Хотару принёс ей на четвёртый день рождения.       Патриция, по традиции, сыграла на гитаре специально сочинённую в честь события песню и в качестве дополнительного подарка всучила корзину со спелыми апельсинами.       Оливер исполнил давнее желание Хотару: отыскал для него лучшую репродукцию «Белых кувшинок» Клода Моне, на какую только мог уповать нуждавшийся в вечном эстетическом экстазе художник.       Гордон выбрал идеей для подарка одежду по последнему писку моды. Он знал, что Хотару такую в жизни сам бы не подобрал из-за врождённой скромности и любви к мягким безразмерным свитерам, но теперь, из чувства долга, в дорогущий наряд обязательно облачится. Классическая шелковая рубашка по задумке пряталась под чёрный вязаный кардиган, их дополняли брюки клеш с парой бордовых туфель из крокодиловой кожи. В дополнение шла серебряная цепочка, крепившаяся от уголка воротника до уголка.       Но Элио отличился от всех, и Хотару знал, что так будет — между ними всегда натягивалась незримая связь, напоминавшая о той трогательной первой встрече в кофейне, где одиночество висело в воздухе, знобило в теле и душило. Если депрессивный художник и несчастный наркоман встретились не для того, чтобы украсть сердца друг друга, то для того, чтобы любить один другого до самого конца жизни. Не важно как.       Элио сообщил, что уже связался с организаторами выставки Хотару и выступит на ней со своими новыми аранжировками, вдохновлёнными именно творчеством талантливейшего человека, запавшего ему в самое сердце.       — Глубже, чем в сердце, — добавил он, когда завершал свою маленькую поздравительную речь. — Если бы я только мог назвать одним словом то место, где ты поселился во мне, Хотару, когда впервые подсел за столик рядом и заговорил… Если бы у этого чувства только имелось название.       Тема дружбы всегда играла в семье Винич священную роль. К близким товарищам не ревновали, совместное время с ними не пытались отобрать, их безвозмездно любили. Так, например, семья выражала неописуемой силы уважение даже к хорошей подруге Патриции, хотя та являлась бывшей женой Оливера и палкой в колесе спокойной жизни Элио.       Гордона часто навещал наставник по борьбе с наркозависимостью, Ник, а Оливер приглашал погостить Скай, практикантку наркологической клиники, которая однажды помогла ему за спасибо отыскать парней во время их героинового марафона.       Но Хотару по праву считался самым близким другом семьи и единственным, кому безоглядно доверяли дочерей. Во имя его радости был устроен насыщенный и по-настоящему семейный вечер.       Патриция и Элио сыграли на двух гитарах несколько импровизированных песен о светлячках, чем рассмешили Хотару до слёз, а Гордон стащил с него гавайскую рубашку, чтобы использовать раздетое тело как манекен для примерки тату-эскизов.       Оливер пригласил всех на игру в волейбол, а затем не поскупился на бесплатный массаж плеч и ног, хотя вечно грозился, что забыл обучение в меде и вот-вот вывихнет кому-нибудь сустав, а то и свернёт шею.       Девочки просто не отлипали от Хотару, потому отцы шутливо заревновали и потребовали от них дать дядюшке отдохнуть. А ведь он являлся почти самой старшей фигурой в собравшейся компании, что и объяснял каждый раз Элинор, когда та упрашивала жениться на ней по мере взросления. На один год обгонял только Оливер — ему стукнуло сорок.       Элио, Гордон и Патриция, познакомившиеся на одном курсе Колумбийского университета, недавно, каждый в своё время, отпраздновали двадцатисемилетие.       После сытного ужина и совместного купания в бассейне, упорно не желавшего вмещать всех сразу, была реализована давно запланированная велосипедная прогулка по ближайшим местам юности Элио. После неё и экскурсии по городу Б. семья вернулась на виллу до крайности измотанная и даже не голодная. Все разбрелись кто куда.       Тогда Хотару и решился.       Над океаном брезжил румяный закат. Внизу, на пляже, остывший перламутровый песок просил прощения за дневные попытки обжечь ступни. Когда Хотару спускался, чтобы посмотреть, как Бриджит научилась управляться с доской для сёрфинга, он горячо пожалел, что не взял с собой шлёпанцы. А девочкам хоть бы что — Элинор готова была с головой утонуть в песке, она могла бы съесть его и даже не моргнуть.       Хотару облокотился о калитку. Когда из-за спины послышались шаги, он заранее знал, кому они принадлежали. Никто, кроме Элио, не имел вразумительных причин подходить к задумчивому художнику, похожему на позорно влюбившегося, остро нуждавшегося в одиночестве романтика.       Более того, Хотару пришёл к мысли — только сейчас, ни часом раньше, — что, наверное, о его симпатии уже долгие годы много кто имел представление. Например, Оливер, настоящий знаток человеческих душ. Или Патриция — женщины такое чувствовали за версту. Может, и сам Элио, хотя он обладал врождённой способностью не видеть себе неугодных намёков в упор.       Когда на калитку рядом опустились эти нежные музыкальные руки, Хотару не сказал ничего. Они с Элио давно завели традицию перед возможным разговором помолчать как можно дольше — появлялся шанс, что в конце концов слова и не понадобятся вовсе. На этот раз не сработало.       — Хороший вечер, — сказал Элио, будто подводил к чему-то. Встрёпанные кудри на его голове ещё были влажными после купания. Хотару засмотрелся на них и позавидовал, что не имел таких же. Иногда он хотел быть весь прямо как Элио. Всё у него украл бы.       — Хороший, это правда.       Благодаря ароматным сырым локонам вспомнились совместная давняя прогулка по осеннему Манхэттену и дождь. Хотару хотел поделиться своим зонтом, но его предложение отвергли: Элио своенравно предпочёл промокнуть до нитки. Соблазнял ли он таким образом, дразнил в тот момент? Возможно.       Возможно, Элио с самого начала знал о чувствах, одолевших его личного художника, и, ко всему прочему, тоже испытывал нечто, но по ряду очень убедительных причин никак не развивал ситуацию. Не считая того случая с неудавшимся минетом.       Снова тишина. Хотару проклял себя за то, как беспардонно и необдуманно произнёс следующие слова:       — Я женюсь через три месяца.       Он знал, нельзя начинать с этого. Элио вздрогнул. И это была самая нежная реакция, какую мог подарить человек, ненавидевший фразу «Я женюсь через несколько месяцев». В конце концов, именно так Оливер однажды разбил Элио сердце. И впрямь женился. Только на нелюбимой, хотя это ни капельки не добавило клея для починки расколовшегося доверия.       Возможно, Хотару подло хотелось увидеть реакцию. И она была по-своему красноречивой: Элио непроницаемым взглядом устремился к океану и не моргал все те секунды, что в нём укладывалось услышанное. Хотару даже воспринял такое поведение положительным сигналом — на него не кинулись в слепых и абсолютно равнодушных с точки зрения затаённой симпатии поздравлениях.       Тогда Элио задал вопрос, который так часто звучал в традиционных романтических фильмах:       — Ты её любишь?       В своё время ему не хватило храбрости задать этот вопрос Оливеру. Элио лишь буркнул что-то вроде: «Она тебе нравится?», а в ответ прилетело: «Ну, Николь классная…», и это совсем не убедило, сделало только больнее.       Но сегодняшнее признание отличалось от прошлого кардинально: Хотару не врал. Ни Элио, ни себе.       — Люблю.       Их отношения со Скай, подругой семьи, развивались далеко в Манхэттене, потому никак не удавалось найти момент нормально признаться. Да, Хотару хотел рассказать Элио о затаённых чувствах хотя бы для того, чтобы за этим последовало и другое — рассказ о том, как он сумел найти человека, с которым наконец обретёт укромное счастье. Получилось в обратном порядке.       — Но немного не так, как тебя. По-другому.       Элио обернулся, и на его лице проступил тёплый, почти лукавый, немного грустный интерес. Он будто спрашивал: «Кто она?» и страстно хотел получить ответ.       — Скай, — безукоризненно признался Хотару. — Мы очень хорошо сдружились с ней, когда праздновали здесь Рождество. И вместе поехали обратно в Манхэттен. Когда у меня случился рецидив, она всё время была рядом и помогла в разы больше, чем тот треклятый недоумок, который меня лечил.       Хотару показалось, будто у Элио отлегло. Смуглое лицо посветлело, душу будто бы настигло облегчение, что родной друг связался с кем-то из знакомой компании, а не с чужачкой. Хотя играло ли это хотя бы какую-то роль? Элио улыбнулся, широко и празднично. Он одобрял.       — Я счастлив за тебя. Обязательно приезжайте отмечать сюда, ты знаешь, мы устраиваем лучшие свадьбы.       — О, вашу я в жизни не забуду.       Дыхание странным образом перехватило. Переизбыток чувств заставил Хотару перепрыгнуть через калитку — вновь поддразнивая намёками на привычки Оливера, — и направиться по спуску на пляж. Элио не медлил ни секунды и пошёл следом. Калитку он примерно открыл и вежливо закрыл.       — Нет, ты скажи мне ещё раз, ты и вправду любишь Скай?       — Я буду счастлив и спокоен с ней до самого конца жизни. Но ты же понимаешь, что у моего признания есть подтекст? — приходилось повышать голос, чтобы победить в схватке по громкости тёплый летний ветер. Хотару спускался рывками, делая широкие шаги, а Элио неуклюже поспевал. Когда дорога перестала быть крутой, они оба остановились у зарослей обожжённого под солнцем рогоза.       — Я не хочу, чтобы подтекст был озвучен, — натянуто сказал Элио.       Хотару с пониманием посмотрел на него и так же душевно улыбнулся.       — Прости, но тебе придётся найти в себе храбрость, потому что он будет.       С досады Элио пнул носком сандалии морской камешек. Он пытался избежать взгляда Хотару, упрямо опускал свой в песок, но слова, брошенные на волю, обязали всё-таки поднять кудрявую голову.       — Я никогда в жизни не любил мужчин до тебя и никогда не полюбил бы впредь, Элио.       — Не говори так.       — Не нужно грустить. Ты ведь счастлив, ты тоже счастлив, как и я.       Элио промычал, чтобы унять признаки чрезмерной эмоциональности — он всегда был ну очень чувствительным юношей, не способным скрывать слабости совершенно, — и воззрился прямо в чёрные глаза напротив. Хотару продолжил спокойно, не нуждаясь в добавлении лишнего драматизма:       — Я просто хочу, чтобы ты знал — не было музы для меня ярче, чем ты, моя жемчужина. Я любил тебя, как каждый из них, год за годом. Но настал момент остановиться. Прекратить терзания. Найти мирную гавань. Это не значит, что мои чувства к тебе вмиг угаснут, — опомнился Хотару, когда Элио посмотрел на него с толикой недоумения. — Просто я хочу этим признанием поставить точку и сказать честно: я мог бы принадлежать тебе и с радостью увидел бы тебя только своим. Но я никогда бы не принял полиаморный уклад твоего сердца и никогда не намеревался разлучить с людьми, которых ты зовёшь любовью всей своей жизни.       Хотару мог поклясться: хотя глаза Элио налились воспалённой краснотой, он не выглядел разбитым в пух и прах. Новость о женитьбе Оливера в прошлом явно вызывала в этом юноше совсем иные эмоции. Здесь же…       Здесь же Хотару трактовал печаль Элио как взаимную тоску по недоступному, явно не просто дружеские чувства, но в то же время уверенность, что всё сложилось правильно. Иначе просто быть не могло. Иногда к глазам подступают ночные слёзы, но к утру они высыхают и больше никогда не возвращаются.       — Ты никогда не променял бы ни одного из них, правда? — скорее утвердительно произнёс Хотару. Элио тут же закивал головой.       — Я счастлив, друг мой. Во всех отношениях.       А затем он чуть не сбил Хотару с ног бойким, но шёлковым и по-особенному чувственным объятием. Элио не озвучил каких-либо взаимных признаний, так как не считал, что теперь в них был хоть какой-то толк. Веснушчатый нос пару раз ткнулся в пахнувшую скипидаром шею художника.       — Ты всегда говорил мне, что ещё не обрёл своё счастье в полной мере. Теперь это изменилось. Мы оба дома.       Немного помедлив, Элио сказал то же, что однажды заявил Хотару в их вторую встречу:       — Я не верю в будущие жизни, так что, если захочешь наверстать упущенное, становись полиаморным в этой.       Конечно же он шутил. Хотару расхохотался. Они с Элио, как два косолапых медведя, путались ногами и продолжали сжимать друг друга, пока солнце окончательно не зашло за горизонт.       — Нет, это ты становись моногамным. Хотя, боюсь, тогда ты схватишь Оливера и убежишь вместе с…       — А ну не говори таких паскудных вещей! Моногамия, аж мурашки по коже. И, раз уж мы о ней, я расскажу Скай, как ты совращаешь меня за её спиной.       — Она знает. Она с самого начала знала, — смущённо заметил Хотару. — Наверное, сразу после Оливера всё поняла. Мы познакомились, когда Скай подсела ко мне на вашей кухне и сказала: «У кудрявенького стильная стрижка, скажи? Так бы и расцеловать каждую прядочку». Это был её личный — весьма удачный, хочу заметить, — способ заставить меня покраснеть.       Уже в темноте два заблудших путешественника вернулись домой. Хотару радовался сложившемуся диалогу и тому, как легко всё прошло. Он не ждал подвоха и ничего не подозревал. Так что Элио, с грохотом распахнувший двери виллы и влетевший в зал с радостным боевым кличем, повергнул в шок не только всех остальных, но и его самого.       — Хотару женится!       Судя по изменившемуся выражению лица Оливера, он тоже подумал, что о его свадьбе этот мелкий проказник так радостно не возвещал. Начался балаган, состоявший из невнятных поздравлений. На нём всё не окончилось — ситуация в корне изменилась, когда Элио провопил ещё громче:       — Вы ещё не знаете самого главного! На Скай! Скай, мать его, Бёрд!       Хотару хотел провалиться сквозь землю. Нет, он знал, что обо всём рано или поздно станет известно, но предпочитал метод неприметной рассылки пригласительных открыток. Элио это не волновало. Все скопом — Патриция, Оливер, Гордон и Бриджит — кинулись Хотару расцеловывать. Только малышка Элинор осталась ошалело сидеть на диване, смотря на разбушевавшуюся семью своими огромными, синими, как морские глубины, глазами. Наконец, когда первая волна шума прошла, она спросила, чуть не плача:       — Дядя Хотару, так ты не женишься на мне, когда я подрасту?       Дрожащий голосок призвал кромешную десятисекундную тишину. Элио спохватился первым, взял Элинор на руки и принялся кружить, шикнув на Гордона, который очень старался, но от дерзкой шуточки не удержался: «Элио. Зимние праздники. Масло, 1983 год».       — Дорогуша, да когда ж одна свадьба подразумевала, что не будет второй? — не слишком удачно аргументируя случившееся, но всё-таки бойким и убедительным голосом причитал Элио. — Посмотри, сколько у твоего папы мужей и жён.       — Я чего-то не знаю? — ехидно встряла Патриция. — Мне казалось, жена-то у тебя одна. Дочь, ну-ка стукни его несильно.       — Зачем меня колотить? — Элио поймал маленький кулачок в свою тоже миниатюрную, но по сравнению с детской всё-таки большущую руку. — Лучше скажи, Элинор, разве ты не найдёшь ещё тысячу изумительных сеньоров и сеньорит к тому моменту, когда подрастёшь?       — Нет, дядя Хотару самый лучший! Я дала клятву!       Бриджит слишком цинично для шестилетней девочки фыркнула, поражаясь влюбчивости сестры, и ободряюще похлопала Хотару по пояснице — рост позволял только так.       — Так он тебя любит сильнее всего на свете, — продолжал Элио. — Вот глянь. Мы с Гордоном, что, не любящие друг друга папы? Но женат он на твоей маме, вообще-то, а не на мне. Мне обижаться?       — Ой, Эл, только не обижаться, я в прошлый раз чуть не умер.       — Да, но… — продолжала хныкать Элинор. — Я хочу быть единственной. Я хочу…       — Сделать вертолётик?       — Пускай дядя Хотару…       — Вж-ж-ж-ж…       Дети немного успокоились и засели изучать подарки, которые Оливер и Патриция принесли им в качестве отвлекающего маневра и моральной компенсации. Планировалось отдать радости позже, на запланированном пикнике у моря, но зато спонтанно пришедшее в голову решение спасло ситуацию. Именно тогда Элио подловил момент и, обвив Хотару под талию одной рукой, поцеловал.       Это был настоящий поцелуй; такой, какого между ними никогда не случалось, даже в самый первый раз. Сходу порывистый, вихреватый: Хотару только и осталось, что чувствовать, как его губы щипали другие. Дерзкие, пьяные. Сомнений никаких более не возникало — затаённые чувства всегда были взаимными, пускай судьбы и не имели шансов пересечься в любовном ключе.       На глазах у остальных Элио запустил подлый язык прямо в рот Хотару: он всасывался в него, влизывался и, как сам любил говорить, вцеловывался.       Терять было нечего. Пока присвистнувший Гордон удалялся, чтобы уложить дочерей спать, Хотару стиснул Элио за лопатки и не менее развязно ответил. Тонкие нити слюны оставались на съеденных поцелуем губах, раз за разом смазываясь и появляясь вновь.       — Сейчас съедят друг друга, — тихонько прокомментировала происходящее Патриция, кусая фалангу пальца. Оливер сгрёб её в объятие сильной рукой.       — Как думаешь, Скай понравится или не понравится, если они продолжат? — хрипло спросил он на ухо. — В любом случае, давай-ка остановим, спасём моногамную задницу бедняжки.       — Нет, дай им ещё пару минут. Ты ж погляди, как завелись.       — С каких пор ты говоришь моими словами, а я твоими?       Уже в ночи, лёжа на постеленном Гордоном чистом белье, которое пахло хозяйственным мылом, Хотару вслушивался в полюбившиеся звуки. Каждый раз, оставаясь на вилле спать, он вспоминал о родной музыке этого дома: время от времени от ветра грохотали ставни, бесконечно набирался и сливался сломанный бочок туалета за стенкой, непрерывно и буйно стрекотали многочисленные насекомые.       Дом, когда-то казавшийся зловещим из-за непривычки, теперь поселял внутри неизменную убеждённость в собственной безопасности и в праве посещать его в любое время.       Хотару знал — пока владельцем виллы оставался Элио или кто-либо из его близких людей, она никогда не закроет двери для заблудшего художника. Его примут и после муторной борьбы с чертогами покалеченного разума, и в ликовании от найденной любви, и ослабленным после июльского зноя или нагрянувшего шторма.       Что бы ни произошло, как бы ни повернулась жизнь, у Хотару всегда оставался Элио, а у Элио — Хотару. И звуки, запахи этого места, полного добрых и печальных призраков прошлого, эти стены, эта крыша, его жители всегда будут неотрывной частью Хотару, его спокойствия и блаженства, его личным убежищем для проведения метафорических вигилий.       За дверью послышался шорох — это маленькие ножки Бриджит понесли её на кухню за водой. Следом выскочил кто-то чуть более увесистый, чем Патриция, но менее увесистый, чем Оливер. Гордон или Элио, наверное.       Подтверждением послужила полоска света, ударившая внутрь комнаты вместе с тем, как дверь её приоткрылась. Внутрь просунулась пушистая кучерявая голова.       — Хотару, спишь?       — Не сплю.       Элио ничего не сказал, снова закрыл дверь и ушёл вслед за Бриджит.       Хотару знал — это был его личный способ заглянуть ещё на секундочку, дать понять, что он всегда обо всём догадывался, а сегодня понял в особенности, прижал к сердцу и никогда больше не отпустит. И никакая женитьба, никакая другая любовь — при всей их ценности, — не послужат помехой для того, чтобы художника без памяти обожал музыкант, а музыканта художник.       — Спокойной ночи, Элио, — под нос прошептал Хотару, расплываясь в мирной и освобождённой улыбке. Уже засыпая, он осознал, что не было смысла во всех его десятилетних терзаниях, ведь не было и тайны, и повода так себя истязать. Любовь оставалась взаимной. Она и продолжит таковой являться.       Завтра Хотару обязательно сообщит малышкам, что не станет любить их меньше — наоборот, его чувства только приумножатся. А пока он погружался в бесконечные грёзы о том, как впервые встретил Элио и впервые понял, что в жизни искалеченного человека появился смысл, появилась муза, которая не даст упасть во тьму.       Внутрь распахнутого окна залетел светлячок. Покружив по комнате в раздумьях, он приземлился на румяный персик, лежавший на прикроватной тумбе. Розовая мякоть озарилась жёлтым. Увидев это сквозь прикрытые веки, Хотару осознал, что никогда не будет одинок, а, следовательно, и несчастлив.