Новая Вера Засулич

      Глаша шла, сжимая в руках корзинку, заботливо укрытую аккуратным белым платком. В корзинке, будто птичьем гнездышке или детской колыбельке, окруженная мягкой тканью, лежала бомба.       Достать бомбу было непросто: ни один революционер не верил в то, что «пятнадцатилетняя малявка» затеяла действительно что-то стоящее. Кроме того, многие помнили девятнадцатилетнего Рысакова, который в предчувствии скорой смерти надеялся ее избежать и выдавал всех: и тех, кто был известен жандармерии, и тех, на кого даже не думали.       Никакие клятвенные заверения, что даже если ей «будут загонять иголки под ногти» или «пытать четыре дня подряд», она будет молчать, не помогали. В лучшем случае Глаше советовали «не страдать ерундой», «найти себе жениха» или «пойти учиться», в худшем пугали жандармерией и доносом.       И только один студент из местного университета, влюбленный до мозга костей в науку, поверил в примитивное вранье Глаши, что ей нужен нитроглицерин «ради науки» и она «просто поставит пару опытов», обещая «никому никогда ничего не говорить, кто стал благодетелем».       Бомба, а если говорить точнее, стеклянная бутылка с нитроглицерином, была только одна, поэтому Глаша на какой-то момент задумалась, в кого ее метнуть: Софи или Филатова. Однако выбор был очевиден: только Филатов, Софи, по мнению Глаши, была еще довольно молода и могла бы изменить свои взгляды «в пользу правильных».       Глаша подошла к дому Филатовых и, борясь с волнением, вошла в ограду. Хотелось найти еще одну бутылку и разлить жидкость на две равные части, но Глаша заставила себя «не оттягивать нужное дело», кроме того, опасалась, что слишком маломощный взрыв только отправит ее на каторгу, не унеся Филатова на тот свет, поэтому второй бутылкой она даже не успеет воспользоваться.       — Дмитрий! — позвала Глаша.       Донельзя удивленный Филатов выглянул из окна.       — Дмитрий, спустись, поговорить надо, — сказала Глаша.       — Сейчас спущусь и выдеру тебя за то, что родного отца вот так без уважения называешь, — выругался Филатов.       Боясь, что Филатов и вправду воплотит свои слова в жизнь, Глаша чуть отошла, чтобы между ней и Дмитрием было достаточное расстояние.       Едва Филатов появился во дворе, Глаша сказала:       — Собаке собачья смерть.       Девушка мгновенно достала из корзины бутылку и метнула ее в сторону Филатова.       Взрыв был необычайно сильный. Летя головой в сторону забора, Глаша слышала, как из окон вылетают стекла, как необычайно громко крикнул Филатов. В полубессознательном состоянии девушка слышала крики Софи, проклятия Елизаветы Георгиевны.       Филатова хоронили в закрытом гробу. Машунька, с опухшими от слез глазами о непременно печальной судьбе дочери, тоже пришла на похороны. Ничем не примечательная женщина с заплаканными глазами не привлекала к себе совершенно никакого внимания ровно до того момента, когда не подошла к гробу, не плюнула в него и не сказала:       — Будь ты проклят навечно! Отобрал у меня дочь!       Разбираться, кто это был, никто не захотел. Решив, что Машунька — это мать одной из осужденных благодаря Филатову, женщину просто выгнали с похорон, после чего удовлетворенная своей местью Машунька пошла сперва в больницу, куда ее в очередной раз не пустили, а потом домой.       После трех недель в больнице в палате, усиленно охраняемой конвоем, были два месяца в жандармерии. Глашу били от души практически на каждом допросе, мстя за своего хоть и не самого лучшего, но сослуживца. Изначально дело было переформулировано из политического в уголовное, но, благодаря стараниям адвоката, нанятого Машунькой, его удалось снова переделать в политическое.       — Мария Николаевна, — сказала Зоя, узнав о случившемся. — Давайте говорить прямо: на политической каторге и условия лучше, и отношение иное, и отцеубивцев даже уголовники не жалуют. А так: в пятнадцать лет начать свой путь и убить жандарма-кровопийцу — здесь больше надежд на уважение хотя бы среди товарок…       Прекрасно понимая, что за убийство жандарма малолетнюю вряд ли приговорят к вечной каторге, как за отцеубийство, Машунька до самого приговора боялась, что уже в суде дело снова сделают просто уголовным. Однако Варнецкий согласился с окончательной квалификацией статьи и доводами адвоката.       Лишенная всех прав состояния бывшая дворянка, побывавшая ей недолго, Аглая Гусельникова отправилась на десять лет в каторжную работу.