Катенька

Впервые я приехал в Черневку десять лет назад. Тогда, после нескольких лет работы в своей городской поликлинике, мне поступило предложение от хорошего товарища о поездке в деревню, которая находилась в сорока километрах от города. Работа была совсем не сложная: нужно было просто принимать жильцов деревни по мелким нуждам, а при необходимости вызывать бригаду скорой помощи или отправлять больных уже в город, на полноценное обследование и медицинскую помощь. Зарплата была, по сути, та же, но нагрузка совсем иного характера, работы было бы намного меньше. В тот момент эта идея показалась мне отличным способом отдохнуть от городской жизни, что ли. Отвлечься от недавнего развода с Надей, подышать свежим воздухом и в целом сменить обстановку. Недолго думая, я отправился в Черневку, совсем не понимая, с чем мне придется столкнуться. Наша тогдашняя жизнь покажется кому-то счастливой и беззаботной, близкой к нашим истокам, к природе, а иным — грязной ямой, в которую мы упали сами и совсем не хотели из нее вылезать, под предлогом «здесь наш дом!». Не стану осуждать ни один из вариантов или как-то обелять другой. Все они имеют право на существование, имеют свои оттенки правды — и ровно также все они являются полной ложью и приукрашиванием действительности. Жизнь наша — а если говорить вернее, то их — была обычной и настоящей. Со всеми неприятными кочками, ямками и ровностями по дороге. Такая, какую получалось жить, если ты родился в деревне, прожил тут жизнь и родил детей. Улочки в Черняевке были, в основном, натоптанные десятками лет хождения из деревни в магазин, продавленные поначалу колесами повозок с лошадьми, а потом и шинами автомобилей. Каждые метров четыреста, а иногда шестьсот в землю были воткнуты фонари, освещавшие улицу, а если повезет, лучи стареньких мигающих фонарей захватят и дом. Домов, кстати, было не очень много: около семнадцати, может и немногим больше. Обыкновенные деревянные сараюшки, со старенькими, почерневшими крышами, на которых уже давно не меняли рубероид. Покосившиеся заборы, принявшие зеленоватый, земельный оттенок. Разный мусор во дворе и, конечно же, деревенский запах. Описывать его, я думаю, смысла большого не будет: если вы хотя бы раз в своей жизни бывали в деревнях подобной этой, то без труда угадаете этот аромат: затхлость, старость, разрушающееся дерево и свежая земля. Ближайший магазин в Черняевке находился далеко, пешком было не добраться, по крайней мере старикам, молодые добегали до него за минут сорок, когда нужно было купить чего-нибудь прохладительного и горького. Больничный пункт, а вернее небольшое белое здание с блестящей, недавно помененной крышей, в которой я работал, находилось поближе: оно и понятно, конечно, все-таки единственная медицинская помощь в округе. Был у нас в деревне Петр, очень добрый и будто не способный на зло мужчина. Жены у него, вроде как, никогда не было, а от того и потомством он не обзавелся. Почему — точно не скажу, не интересовался особо, неприлично как-то. Но думаю, как оно часто бывает, так просто вышло. Как-то не довелось никого встретить ни в школе, ни в университете, ни где-либо еще, хотя, конечно, утверждать не могу. В общем, человек он был крайне приятный, хоть и одинокий не по своей воле: работы особо в деревне не было, а жить на что-то нужно, вот он и стал на своей повозке с лошадкой возить из магазина продукты. Соседи ему список напишут, красивым разборчивым почерком, для этого специально звали бабу Анастасию, у нее орудовать карандашом получалось лучше всего — оно и не мудрено, в прошлом Анастасия проработала учительницей без малого двадцать восемь лет, там и набила руку. Каждый вторник и пятницу Петр клал аккуратно сложенный листочек бумаги во внутренней карман своего старенького черного — хотя, сейчас припоминаю, что оттенок был все же ближе к темно-серому — ватника и трясся на повозке до магазина. Лошадка у него была уж больно чудная: ни от кого, кроме как от хозяина пищу не принимала, даже столь любимые красные яблоки! Однако ласкаться любила и всякий раз склоняла голову, когда кто-то протягивал руку, чтобы почесать Луше загривок. Лушка была старенькой кобылкой, но несложные поездки вполне осиливала, с присущей лошадям стойкостью и терпением. Было дело, за сигаретой я спрашивал у Петра, почему такое имя интересное у лошади? Оказалось, у них в семье так давно было принято. Любая лошадь, которая в хозяйстве оказывается — называют Лушей, а коней — Буром. Мол, если в метели или по темну транспорт свой из виду потеряешь — докричаться так будет гораздо проще! Имена звонкие, хлесткие и не сильно напрягают горло при произношении. Эта Луша — была уже пятая за жизнь Петра. Много он об этом не вспоминал, говорил разве что, мол, для него Луша — как одна, близкая к сердцу и родная, а про прошлых он старался и не думать лишний раз. — А Буры у вас были? — спрашивал я, когда в один из дней Петр привез мне пару пакетов продуктов. — Были, Дмитрич! Один у отца был, когда я еще совсем малехонький был, три годка от роду. Красивый, как он рассказывал! Будешь смеяться, но шерстка у него была темно-бурая, как шоколад, а грива пышная, как травка летняя. Хороший был конь, крепкий, крупный, грузы возил такие, которые моей Луше и не снились! Бывало, отец рассказывал, сена иль дров набьет целую повозку, так что колеса проминаются и скрипят, а Буру все нипочем было! Также уверенно шел вперед, не спотыкался и никогда не подводил. — А умер от чего? — А от чего они умирают еще? Инфаркт, как часто бывает. Сердце не выдерживает нагрузок в какой-то момент, стареют ведь, прямо как люди! — Петр смотрел куда-то вперед так, словно представлял себе темно-бурого коня с шикарной гривой прямо перед собой, как будто прямо сейчас перед нами проносилась невидимая повозка, во главе которой был Бур, величавый и гордый скакун. — Да, и еще один вот у меня был, лет двадцать уж как нет его. — Тоже бурый? — Мой-то? Да нет, он беленький был, в темненькие пятнышки. Мало совсем пожил, — Петр затянулся сигаретой и в его глазах почти сверкнула слеза, — заболел чем-то. Чах со временем, больше в загоне лежал, выходить совсем отказывался. Пищу не принимал, на кличку не отзывался, так и увял за неделю. Молодой совсем был, Бур мой, ему бы жить да жить еще было… — Рак, наверное. Такое бывает, наследственное может, или просто появился вдруг. — Да, я тоже так подумал, Дмитрич. Все-то у них как у людей. Слушая рассказы Петра, ставшего мне, наверное, другом за столько времени, у меня каждый раз что-то щемило в сердце. Как будто подступал ком к горлу и окрашивались щеки в алый цвет, пульсируя и неприятно нагреваясь. Я никогда не кипел особой любовью к лошадям, никогда не был на них верхом, но каждый раз представляя себе темно-бурого зверя я одаривался какой-то теплотой внутри, непонятной мне и от того иной раз отталкивающей. Когда Петр развозил продукты, Лушу он не привязывал, она всегда стояла смирно и ждала своего хозяина, ни отходя ни на шаг в сторону. Топтала землю, принюхивалась к воздуху и земле, вертела головой и всегда проверяла, где Петр — такими живыми, яркими и большими человеческими глазами. 2 Детей в Черняевке, как часто бывает, было немного. Пара пацанов у Захара из седьмого дома, девочка с мальчиком у Рыбовых с четырнадцатого и Катенька, дочка Родиона Крушина, из четвертого дома. Так с первого взгляда сложно было сказать, что у них в доме творилось, все за закрытыми дверьми, сор из избы никто не выносил и били туда, где не видно будет, хотя всем все было понятно. Как-то в совсем поганом состоянии я хотел было спросить у Крушина в лоб, мол зачем скрываешь? Почему по лицу не лупишь, по рукам, если все и так все понимают и знают? То ли смелости не хватило, то ли выпил слишком мало, да так и не решился спросить. Струсил, по-простому говоря. Родион, при всей своей попытке выглядеть культурно, был человеком уродливым, в физическом плане и духовном, если это слово к нему вообще применимо. С одежды редко встряхивал пыль, над заплатками дыр никогда и не задумывался, а на тоненьких ногах всегда были калоши, которые совсем не подходили ему по размеру. Сломанный нос, растопыренные уши как у мыши и впалая грудь уж никоим образом не выдавали в нем сильного человека, и оно действительно было так. В общении он старался выискивать наиболее вежливые выражения, продолжительно думал, словно старался вспомнить подходящие слова, прежде чем что-то спросить и имел противную привычку извиняться при любом поводе, в просьбе или всяком вопросе. С дочкой на людях любил входить в роль приличного семьянина и любящего отца. Думаю, Катя никогда не слышала столько живых ласковых слов, сколько отец говорил ей на людях, ведь дома тон их разговоров был совсем другой. Дома, думается мне, присутствовал исключительно приказной тон, выражаемый в просьбах, принеси, да подай. Будучи врачом деревни, я не раз удивлялся, сколь удобна и безошибочна схема: в родной избе всегда есть возможность выместить все, что накопилось за долгое время и что не имеет возможности деться куда-то еще. Жена Родиона редко выходила куда-то, так что чести посмотреть ей в глаза я, по счастью, имел не так много. На голове повязанный, белый платочек, на теле тоненькое платьице, давно выцветшее и растянувшееся от старости. Какие-то башмаки, со стертой кожей и удививший меня, исхудавший безжизненный вид. При среднем росте, тело ее было крючковатым, скелетным и очень бледным. На лице кожа обтягивала острые скулы и глазные впадины так, что сложно было судить о ее возрасте даже примерно, ей могло быть как тридцать, так и все сорок пять лет. — Петр, а ты с Родионом не общаешься, случаем? — Спросил я как-то у того, в один из наших вечерних разговоров за кружкой чая на придомовой лавке и сигаретой. — Да как сказать, бывает иногда. Если только по продуктам или поздороваюсь, еже ли увижу, как навстречу идет. — И чего думаешь о нем? — О Родионе-то? Да чего думать, поганец он тот еще. К бутылке прикладывается постоянно, жену свою да доченьку поколачивает, постоянно соседка его, Рина, рассказывает, как не вечер пятницы, так хоть все окна затворяй! Невозможно слушать, скандалят. Оно и понятно, какая-ж баба будет мужика упитого в доме терпеть? Еже ли только сама любительница… — А кто-то делал чего? Полицию, может, вызывали или сами старались поговорить? Жена-то ладно, сама дура, что остается, но ребенка жалко все-таки… — Ой, какая уж тут полиция? Кому это надо, разбираться в этом всем. На такой случай участковый даже трубку не возьмет, не то, что явиться соизволит. — Петр сплюнул на землю густой комок смолы, а после него — я поступил точно так же. — А самим если «поговорить», то тоже глупая идея. Чего же делать, морду ему бить? Так ему как об стену горох, сопли подотрет и через неделю как новенький будет, на таких же как на собаках все зарастает. Эта история не давала мне покоя почти весь мой срок работы в деревне. Я был свидетелем того, как рядом со мной издеваются над ребенком, избивают, ломают жизнь, заколачивают как молотком в голову идеи, что он никто и звать его совсем никак. Что никто ему не поможет, никто не услышит, и что лучший способ — сидеть тихо и как можно меньше попадаться отцу на глаза. И что самое страшное — казалось, что это действительно так. Я не знал, что можно сделать и от того чувствовал себя, как будто, соучастником преступления… Впервые с Катенькой и ее отцом я познакомился, когда они пришли ко мне на прием. Я ожидал соплей, кашля, поноса или, на худой конец, беспокойного сна, но ребенка ко мне привели с жалобами на боли в животе и ломоту в руке. Отец семейства постучал в дверь, после чего вошел и с открывающей кривые зубы улыбкой спросил: «Доктор, можно?» За ним, худая как тень, опустивши глаза в пол стояла Катя. Зайти первой она, видимо, побоялась и решилась переступить порог моего кабинета только после того, как ее позвал папа: — Катенька, заходи давай быстрее. И Катя вошла. Быстрым шагом она подошла по мне, бойко сказала: «здравствуйте!», неуклюже пожала своей кукольной ручкой мою большую ладонь и присела на кушетку. Отец же сел на стул на углу стола. — Ну, рассказывайте, с чем пришли? — спросил я. — Да жаловаться начала на боли в животе какие-то, вот подумали может что серьезное. И рука, говорит, болит. Посмотрите? — он говорил это медленно, глядя в глаза и постоянно улыбаясь. Девочка легла на кушетку, подняла майку, и я стал прощупывать живот. Нажимая в область печени и почек она молчала, стало быть, боли не было. Но после нескольких прикосновений на моих пальцах стала собираться какая-то странная пыль, а живот девочки приобретал, местами, синеватый оттенок. На моих пальцах, комками, собиралась тональная пудра, которой ее живот обильно смазали, пытаясь скрыть синяки. Заметив это, я стоял в ступоре, наверное, секунд десять. Я не знал, что дальше делать и решил спросить все прямо. — У нее на живот синяки, видимо оттуда и боль. Не знаете откуда? — я до сих пор не могу дать объяснения этой глупой фразе, которую я бросил, по видимости, не подумав. И Родион, и я и, наверное, даже сама Катя все прекрасно понимали, но почему-то мы и дальше разыгрывали эту глупую сценку, в которую принял роль и я. — А? Да упала может, или с детишками, когда играла подралась. Катя, дралась с кем, честно скажи? — обратился Родион к дочери. — Нет! — она почти сразу ответила, защищаясь и оправдываясь Повреждений органов я не почувствовал, но порекомендовал посетить их областную больницу, на всякий случай. Отец, само собой, поблагодарил, но отказался, ссылаясь на занятость. Они вышли из кабинета, Катя попросила конфетку из блюдца, ловя на себе грозный взгляд Отца, но я разрешил ей взять целую охапку конфет. Я сидел в кабинете еще пол часа, обдумывая все и приходя в себя. Конечно, за бытность врача я встречался с гораздо более серьезными травмами, ранами, полученными в драках и даже огнестрельными ранениями, но я никогда не сталкивался с этим один на один, беря всю ответственность на себя. Выкурив три сигареты, я решил позвонить участковому. Объяснив все как есть, я попросил его приехать и навестить семью, он внимательно меня слушал и сказал, что обязательно явится в ближайшие дни. Прошло две недели и естественно, никто так и не приехал. А в тот день я все сидел и думал, попало Кате за те конфеты, или все-таки пронесло? После нашей первой встречи я часто видел Катю во дворе, катающуюся на велосипеде или просто играющей с местной немногочисленной детворой. Она всегда вежливо здоровалась со мной, говоря: «здравствуйте, Константин Дмитриевич!», а я отвечал с улыбкой: «и вам здравствуйте, Екатерина!», она почему-то всегда улыбалась, когда я называл ее так официально. Иногда, когда я выходил курить или просто размять ноги, сидя на скамейке она подбегала ко мне и спрашивала, что я делаю в кабинете и о врачах в целом, кажется, ей это было интересно. — Принимаю больных, лечу их, выписываю нужные таблетки, бумажки заполняю. — А как вы узнаете, какие таблетки нужны? — Ну, я же этому в университете учился долго. Я знаю, какие таблетки от чего помогают. — А они от всего могут помочь? — Ну, не совсем, но от многих болезней вполне. — А если кашляешь тоже? — Да, тоже. Только там чаще всего микстуру пьют. Тебе мама когда-нибудь очень сладкую водичку с ложечки давала? — Да, и горькую тоже! — Вот, это микстура называется. И так она могла меня долго мучать расспросами о самом разном. Отказать я не мог, да и если быть честным, мне нравилось разговаривать с ней. Было ощущение, что я какой-то проводник самых потаенных секретов, самых удивительных знаний и информации, которой она больше нигде не получит. Однажды я попросил Петра купить несколько упаковок мороженного, чтобы угостить Катю: — Чего, дмитрич, на сладкое потянуло от усталости? — спросил Петр, смеясь своим старческим, хрипящим смехом. — Да нет, Катьку хотел угостить. Ты купи какое получше, ладно? С шоколадом там, или карамелью. — Все сделаю, не переживай. — он взял деньги и взобрался на повозку. Привез Петр два клубничных и два шоколадных. Три мороженных Катя съела, даже не заметив, а про свое я совсем позабыл, и оно растаяло на солнце, окрасив зеленую траву пятнами клубничного цвета. Иногда я замечал новые синяки, ссадины и ушибы на плечах, руках и ногах Кати, клеил на ранки пластыри и прикладывал лед, если синяк был свежий. В один из таких дней, мимо окна в кабинете проезжал Петр и я заметил, как Катя смотрит на него пристальным взглядом, провожает, покачивая босоножками в разные стороны. — Нравится? — спросил я. — Да! Красивая лошадка, большая. — ответила Катя с восхищением величавой кобылой. — Лушей зовут. Старенькая уже, как Петр говорил. — А по ней и не скажешь, что старенькая… В этот вечер мне пришла идея, которую я был обязан реализовать, чего бы мне это не стоило. Вечером я зашел к Петру, постучал в окно и, отодвинув шторку, в окне показался Петр с заспанными глазами и красноватым оттенком лица. — Дмитрич, чего такое? Опять что ли у Любки давление скачет?! — пытаясь разлепить второй глаз, спросил беспокойным голосом Петр. — Да нет, поговорить просто нужно, выйдешь? Через несколько минут, скрепя старыми половыми досками и дверной защелкой, из избы показался Петр. Он неуклюже старался спуститься с кривоватых ступенек на своих наспех надетых сапогах. — Ну, собака! — буркнул Петр, хлопая большими ладонями по пустым карманам штанов, — Сигареты забыл. Дмитрич, угостишь? Я достал из кармана джинс черный, поцарапанный портсигар и вытянул оттуда две папироски. Одну протянул Петру, а другую взял сам. — Ну даешь, Дмитрич! А чего сигарет не куришь простых, замучаешься же свои-то скручивать? — Да вкус не нравится совсем, — я закурил сам и протянул зажигалку Петру, прикрывая второй ладонью ее от вечернего ветерка, — да и привык я уже, оно на опыте быстро получается. Петр затянулся, зажмурив глаза от едкого, табачного дыма и с шумом выпустил струю, та сделала небольшой поворот и окончательно затерялась где-то над нами, на ветру. — Ну, так какой вопрос-то? — Ты на Луше верхом ездишь? — Ты меня для этого что ли поднял? Ну даешь! Я уже лет пять на повозку-то с кряхтеньем залажу, а на лошадь в жизни не взберусь без табуретки под ногами. — Ну, а раньше может запрягал ее? Она вообще обученная, человека в седле удержит, не рванет? — Ну раньше, бывало, ее по полю прокатывал, чтобы кровь в мышцах разогреть, но давно это было. А так, она у меня обученная, в поводья сама мордочку свою сует! — Отлично, — сказал я, переминаясь с ноги на ногу, — слушай, прокати разок Катьку, а? Минуток на десять, хотя бы. — Да ты чего? Она же кукла совсем, упадет еще с седла ненароком, пораниться! — Да мы рядом ведь будем! Луша-то старая совсем, галопом не побежит, а Катька совсем кроха, Луша даже не почувствует ее! — Да не удержу я Лушу-то. Она же килограмм шестьсот весит, куда уж там! — Я удержу! Ну куда она побежит, на старость лет? Она от корыта с похлебкой на сто метров не отойдет. — Дмитрич, ну совсем идея плохая же… Мой взгляд уцепился за кучку не наколотых дров возле двора, и я понял, что это мой шанс. — Слушай, а чего у тебя дрова-то валяются? — Да сил найти не могу наколоть нормально! Колун-то уж совсем затупился, колит с третьего раза только! — Да, — я затянулся папироской, — тяжело, наверное. У меня-то топор новый в сарае стоит, да и камни точильные есть. Я им не пользуюсь все равно, маленького хватает. Я бы тебе его дал конечно, но тут ведь видишь какая ситуация, Петр… — Ну, Дмитрич… — с вдумчивой опаской глядел Петр. — Ну пес блохастый... На следующий день Катя, как обычно, вприпрыжку бежала ко мне за конфетами. Получив кружку чая из мяты и листьев смородины, которые я нарвал у соседей, она смирно села за мой стол и разглядывала то, что на нем находилось: ручки, карандаши, бумажки, папки, зажигалку, сигареты, печати и прочая мелочевка. — Ты на лошадях когда-нибудь каталась? — Нет, ни разу! Только на повозке, когда дядю Петю встречала из магазина. — С набитым ртом, ответила Катя. — Понятно, — я сделал глоток из своей кружки, — а хочешь попробовать? Прямо сегодня, можем прямо сейчас пойти. — На Луше?! Прямо верхом, одной?! — Ну, мы с дядей Петей рядом будем, вести ее будем, а ты на ней. Ну, так как? — Конечно хочу! Допив чай, мы отправились к дому Петра. Он уже сидел на скамейке, привычно подогнув ноги под нее. Луша была запряжена, на ней красовалось старое сиденье из блестящей, затертой кожи, которое играло на солнце как вода в колодце. — Из сарайки достал? — Улыбнувшись, спросил я Петра. — А чего? Я его вымыл, тряпкой протер, как новое блестит! Даже трещинами не пошло за годы! Это была правда. На сиденье, глубокого шоколадного цвета, не было ни одной трещинки, лишь стертости и складки кожи. Катя с большими глазами смотрела на Лушу, а та подергивала траву и изредка отмахивалась от комаров своим хвостом. — Погладь, не бойся, она же тебя знает! — Сказал Кате Петр, и та медленно, но верно потянула свою руку к шее Луше, такой громадной и величавой, на фоне маленькой Кати. Почесав грубую шерсть, Катя посмотрела на нас: — Ну, залезешь? — Первым спросил Петр. — Мы тебя посадим и в руки вожжи дадим, веревку такую кожаную. Ты ее держи покрепче и поближе к себе. Хорошо? — Присоединился я. Катя молчала и смотрела на нас блестящими детскими глазами. Слов нам не понадобилось. Я посадил Катю на Лушу, протянул ей вожжи, а Петр повел кобылу за хомут по дорожке. — Только крепко держи, хорошо? — Хорошо! — Катя ответила, качаясь из стороны в сторону, и оглядываясь по сторонам, стараясь не смотреть вниз. Для нее, маленького, худого бледноватого комка это была небывалая высота. Я взял поводья, с другой стороны, от Петра и пошел рядом. — Топор и камни занесу после обеда, вдвоем за час управимся, а там чайку выпьем, ладно? — Ох, у меня и к чаю-то нет ничего, только карамельки да бублики. Может захватишь чего? В долгу не останусь, во вторник привезу торт какой-нибудь. — Да, захвачу пирожных из дома, там как раз коробка не начатая лежит в холодильнике. Мы прокатали Катю, наверное, час по дороге до крайних заброшенных старых домов и обратно. Всю дорогу Катя то смеялась, то вздрагивала от резкого движения Луши, то спрашивала что-то об окрестностях. Мне ответить было нечего, а вот Петр за словом в карман не лез, создавалось ощущение, что он знает абсолютно все и обо всех, кто когда-то здесь жил. Я проработал в Черняевке еще полгода и уехал в город, предложили хорошую должность, а я и не отказался. Для себя видел так: в деревне я нажился, да и хватит, а зарплата побольше лишней точно не будет, да и по городу соскучился. Но, по правде говоря, наверное, просто хотелось оттуда уехать. Находясь там, я как будто ощущал перманентную тревогу, как будто я барахтался в глубокой яме, из которой никак не мог выбраться. Тогда я и подумать не мог, что мне придется приехать в Черняевку вновь. 3 Солнце слепило глаза так, что я опустил шляпу как можно ниже, почти не видя, что происходит дальше пяти метров. В воздухе стоял неприятный приторный аромат стареньких духов, которые остались у присутствующих женщин, по всей видимости, еще от их матерей. Мужчины, надев свои лучшие одежды, стояли в стороне: кто курил, кто вполголоса разговаривал с товарищами, обсуждая усопшую. «Да немудренно, что все так закончилось! Яблоко от яблони оно, как известно, не далеко падает!». Кто-то в своих высказываниях был мягче и скромнее: «жалко, конечно. Молодая совсем, ей бы жить, да жить!». Я смотрел на свежую, выкопанную совсем недавно могилку, огороженную синей оградой. Рядом от ямы стоял наспех сколоченный стол, да пара хлипких скамеек в придачу по бокам от стола. Гроб был уже закрыт, но я видел Катю незадолго до похорон, в часовне, на отпевании. Почти не изменилась с тех пор, как я видел ее в последний раз, разве что стала краше, выше и с более отчетливыми чертами лица. Отец покойной что-то говорил, но к своему стыду я совсем не могу вспомнить что: скорее всего, он говорил, что для него это невосполнимая потеря, что он не может представить себе дальше жизни, вытирая слезы и заикаясь рассказывал, как его дочка всегда ладила со всеми детьми, училась на пятерки и с удивительной скоростью, для ребенка ее лет, понимала, когда взрослые говорят слово «нельзя». Да, этого у нее было действительно не отнять, это слово она выучила очень хорошо, как собаки запоминают команду, зная, что после может последовать удар. Отец Кати, наверное, много чего еще говорил, но мне это было мало интересно. Давняя травма колена давала о себе знать и стоять было все тяжелее и тяжелее. Но основная беда заключалась не в ноющей боли ноги, нет. Я не мог понять собственного чувства, которое я испытывал. Мне хотелось сильно уйти, убежать, никогда не оборачиваться и постараться забыть. Хотелось жить дальше, как будто этого всего не было, будто глаза мои не видели, уши не слышали, а сердце вовсе не отворачивалось тогда, когда я был нужен. Хотелось сделать вид, что это просто статистическая погрешность, или вовсе представить, что этого никогда и не было, а если кто спросит — делать искренне удивленное лицо и говорить: «совершенно не понимаю, о чем вы!». Я стоял у могилы восемнадцатилетней девочки, которая совершенно не должна была здесь лежать. И поэтому мне хотелось убежать, крича как умалишенный по дороге: «посмотрите, что творится! Почему вы не смотрите?!» В толпе я увидел дедулю, в брюках и старом выцветшем пиджаке и с удивлением понял, что это Петр. Подойдя, я поздоровался: — Ну здравствуй Петр, давно не виделись, —я улыбнулся и протянул свою руку. — Дмитрич? Ты что ли? Родной! — он крепко сжал мою руку и приобнял, я наклонился в ответ. Странно, но я почти растрогался, увидев Петра на похоронах. Волной в голову нахлынули мысли, воспоминания и горечь, которая как будто ощущалась даже на языке. Годы не пощадили старого друга, лицо изрезалось глубокими морщинами, спина изогнулась еще сильнее, а кашель только усилился. Похороны подходили к концу, кинув в могилу горсть земли, мы отошли в сторону. Остальные должны были идти на поминки в дом родителей, но я отказался, сославшись на занятость и скорый отъезд в город. Я не мог видеть их более, я не смог бы находится в этом доме. — Ну, может тогда зайдешь ко мне, а? За помин души выпьем, расскажешь, чего, да как? — Спросил Петр, взглядом давая понять, что он ни в коем случае не примет отказа. — Ну, можно в принципе. Пройдя вниз с небольшого холмика, на котором находилось кладбище, мы подошли к дому Петра. Из-за ворот послышался заливистый лай собаки. — А ну-ка! Успокойся! Свои! — крикнул Петр и отворил калитку. Во дворе дома, на цепи, возле большой, крепкой будки заливался лаем большой пес, дворовый, помесь алабая с кем-то еще. Крупный, но худощавый. — Ну, ну! Все! Свои, видишь? Дмитрич, ты подойди, погладь его. Он тебя обнюхает, да успокоится. Я повиновался и протянул ладонь псу. Тот обнюхал ее, фыркнул и действительно успокоился. Петр отцепил ошейник, и пес ушел в будку. — А чего отцепил? Не боишься, что убежит? — Да куда там, Дмитрич? Его тут кормят, ночью в дом пускают спать, если холодно, играют, — Петр посмеивался, пока чесал собаку за ушком, — куда ему убегать-то? Да и потом, если собаку на цепи долго держать, она же дуреть начинает, у них совсем крыша едет, от звона цепи. Я же его так, для души, не для охраны держу. — Ну, ясно. А звать как, друга твоего? — Бур. — Услышав свою кличку, пес пошевелил ухом. — Так ты же так раньше только лошадей звал! — Ну, вот решил и собаку так назвать, уж больно цвет у него красивый! У собаки действительно была густая шерсть темно-бурого цвета, с белыми пятнами на животе и хвосте. Пройдя в дом, Петр поставил чайник и достал из-за шкафа небольшую чекушку. Поставил на стол две рюмки, нарезал огурец с колбасой и аккуратно выложил кусочки на блюдце. Сняв пиджак, он сел за стол: — Ну, помянем. — сказав это, он опрокинул первую рюмку и закусил кусочком колбасы. Я поступил также. Мы долго сидели, вспоминали былое и рассказывали друг другу, что у нас в жизни происходит. Время близилось к вечеру, а бутылка настойки, которую Петр достал после чекушки, была осушена на половину. — Как так получилось-то вообще? — С Катькой-то? Да на машине с кем-то ехала, а там дорога скользкая была, вот и влетели. Ну, и водитель, говорят, под градусом был. — Парень, что ли? — Да какой там парень, так уж, ухажер, да и только. — Как у нее жизнь-то шла, вообще? Столько лет прошло… — Школу закончила, поступила куда-то в соседний поселок в колледж, — Петр выпил рюмку настойки и прокашлялся, — ну оно понятно, прогуливала половину. Гуляла с друзьями, ночами пропадала где-то. А куда ей деваться было? У Родиона на старость лет-то совсем колпак свистеть начал, он все в запоях, да в запоях, а матери дела нет до дочери. Ты, наверное, видел Родиона, вся рожа опухла, а сам-то худой совсем был, как спичка! Ну в общем она то дома, то где-то гуляет. Так и жила, бедная. Вот, видимо, мальчишку встретила, ну дело ясное из поселка, у них ведь сам знаешь из интересов только пиво, да девчонки. Выпивший за руль сел, а она дурочка молодая за ним увязалась. Вот и вылетели с дороги, прямо в овраг. — А парень как, выжил? — Парень-то выжил, сейчас в больнице лежит. Я с матерью Кати разговаривал, она к нему ходила говорит. Так он слезами умывается, места себе не находит. Жалко, конечно, паренька тоже. Он же теперь в зеркало смотреть на себя не сможет, до конца жизнь это вспоминать будет, как за руль этот проклятый сел… Я смотрел в окно, перебирал в руках мятую чайную ложку и чувствовал подступающий к горлу ком. — Как же мы так, а? Как же так все получилось? — я будто бы обращался не к Петру, а то ли к пустоте, то ли к самому себе. — Да кто же знал, что так получится все... На шатающихся ногах, я помог Петру убрать тарелки и протереть стол. Выйдя покурить, я первым делом вдохнул прохладный, летний воздух Черняевки. — Ну, может останешься у меня на ночку-то? Куда ты сейчас, да еще и выпивший? Я сидел на корточках и гладил брюшко Буру, пока тот послушно перевернулся на спину. — Да нет, я с другом договорился еще вчера, он меня вечером заберет, все равно мимо будет проезжать. — Ну, дело твое, — Петр затянулся и выдохнул облако дыма, закашливаясь. — Слушай, а Луша где? Совсем забыл спросить. — Так столько лет прошло, отжила уж свое, она же еще тогда старушкой была. Сам не понимая от чего, но по щекам мои покатились слезы. Петр не видел этого, лишь Бур был немым свидетелем моей детского, смешного плача. Вытерев слезы, я вышел со двора, пожал руку Петру: — Ты вообще, как, Дмитрич, приедешь еще? На рыбалку бы сходили, может. А? — Нет, Петр. Я, наверное, уже никогда сюда не приеду. Ну, бывай друг, если что нужно будет — номер мой у тебя есть. Попрощавшись, я пошел в сторону выезда из деревни, на ватных ногах, шатаясь. Не знаю от чего, но почти дойдя до остановки, на которой меня должен был забрать товарищ, я вдруг начал бубнить себе под нос какую-то неразбериху, не понимая значения собственных слов: — Если потеряешься в метели, или по темну, то докричаться так будет легче. Луша, Бур, Катька. Хлесткие имена, звонкие...