𝑻𝒉𝒐𝒓 𝒊𝒔 𝒂 𝒋𝒆𝒓𝒌 𝒇𝒓𝒐𝒎 𝒕𝒉𝒆 𝒇𝒖𝒕𝒖𝒓𝒆...

Звук. Ровный, металлический, безжалостный. Конвой из семи закованных в тяжелую броню эйнхериев шагал по древним плитам Асгарда. Их кованые сапоги выбивали идеальный, оглушающий ритм, который эхом отскакивал от высоких сводчатых потолков. Этот коридор, прослуживший золотому королевству добрую тысячу лет, видел триумфальные шествия, великих воинов и пышные празднества. Сейчас же он стал свидетелем падения. Вдоль стен тянулись колонны, высеченные из белого камня, обвитые яркими шелковыми лентами и усыпанные живыми цветами, аромат которых был настолько приторным и густым, что у непривычного человека — какого-нибудь смертного или жителя нижних миров — непременно закружилась бы голова и подступила тошнота. Но пленнику, шедшему в самом центре этого железного кольца, было плевать на цветы. Локи Одинсон, или, как теперь шептались за его спиной, Локи Лафейсон, вернулся «домой» всего час назад. Его тело, закованное в антимагические кандалы, которые раскаленным железом впивались в запястья при малейшей попытке воззвать к сейду, было сплошным сгустком пульсирующей агонии. Одежда, некогда сшитая из лучших асгардских тканей, превратилась в пропитанные запекшейся кровью, потом и грязью лохмотья. Кожаная броня была разорвана в клочья, обнажая бледную, почти синюшную кожу. Обычно безупречно уложенные черные как смоль волосы сейчас висели спутанными сальными прядями, скрывая впалые щеки и заострившиеся скулы. Глядя на этого изможденного, покрытого синяками и ссадинами человека, невозможно было поверить, что перед ними принц. Невозможно было поверить, что еще несколько месяцев назад его главной и самой наивной мечтой было доказать отцу свою ценность, стать равным старшему, идеальному брату. Никто бы не узнал в этом сломленном куске плоти величайшего мага Девяти Миров, того, чьему искусству рукоплескала сама королева Фригга. Сейчас он выглядел как грязный оборванец, уличный вор, пойманный на месте жестокого убийства в трущобах. И если бы это было просто убийство. Локи стал воплощением абсолютного зла для нескольких миров. Чудовищем. Мясником Нью-Йорка. Но сквозь грязь, кровь и пепел проступало то, что нельзя было вытравить никакими пытками. Осанка. Даже закованный в тяжелые цепи, тянущие его к полу, Локи держал спину идеально прямой. Это была та самая королевская выправка, вбитая в него столетиями дворцового этикета. Его подбородок был вздернут, а шаг, несмотря на сбитое дыхание и хромоту от сломанного, но неправильно сросшегося ребра, оставался размеренным. И самое главное — его взгляд. Эйнхерии, конвоировавшие его, старались не смотреть ему в глаза. В зеленых радужках не было ни страха, ни раскаяния, ни мольбы. В них застыло абсолютное, ледяное равнодушие, смешанное с ядовитой скукой. Он смотрел на сверкающие залы Асгарда так, словно шел не на собственный суд, где решался вопрос о его казни, а на очередное невыносимо тоскливое светское мероприятие. Словно он шел праздновать очередную кровопролитную победу своего тупоголового брата, или присутствовать при подписании лицемерного мирного договора Одином. Никто из них не знал, чего стоило Локи это выражение лица. Никто не видел, как под ребрами бьется загнанное в угол сердце. Иллюзия, которую он не мог сплести магией, он сплел из собственной гордости. Пусть они судят монстра. Монстр не покажет им своих слез. Монстр не расскажет им о бесконечной, черной Пустоте. Не расскажет о лезвии, медленно снимающем кожу, о разуме, разрываемом на части Камнем Разума, о голосе безумного титана, который до сих пор эхом шептал в его черепе: «Если ты провалишься, если Камень будет утерян... не будет такого места, где бы я тебя не нашел». Металл лязгнул. Двери тронного зала были уже близко. Локи стиснул зубы так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Суд. Комедия с известным финалом. Пространство и время — хрупкие материи, которые рвутся, словно старый пергамент, если приложить достаточно усилий. И пока в одной вселенной Локи шагал к тронному залу, в другой реальности ткань мироздания дрогнула. Вне времени, в искаженном пространстве Управления Временными Изменениями, другой Локи — вариант, чья судьба свернула на иную тропу, — стоял на коленях в пыли. Перед его глазами только что промелькнуло видение, которое выжгло ему сетчатку и сломало то немногое, что еще оставалось живым в его душе. Он видел корабль беженцев. Видел холодный космос. И видел Тора — своего большого, шумного, раздражающего брата, — который кричал от первобытного, животного горя, прижимая к груди мертвое тело. Тело Локи. Со свернутой под неестественным углом шеей, с остекленевшими, налитыми кровью глазами. Этот образ ударил под дых сильнее, чем Халк. Локи оцепенел. В ушах стоял хриплый, срывающийся крик брата. Воздух застрял в горле. В следующий миг реальность дернулась, выплюнув его из проекции, и он с глухим стуком рухнул прямо на Сильвию. Женщина, пропитанная гневом и разочарованием, яростно бранила весь этот проклятый мир за то, что мужчина позволил себе телепортироваться в самый неподходящий момент, но Локи ее не слышал. В его голове навсегда отпечатался звук ломающихся позвонков и слезы на лице Тора. Перенесемся еще дальше по нитям вероятностей. В мир, который уже пережил свой конец и свое возрождение. Земля. Влажный, холодный ветер гнал по небу тяжелые свинцовые тучи. Похороны Тони Старка. Тор стоял на мягкой, пропитанной недавним дождем траве, чувствуя себя так, словно его тело состояло из свинца. Гениальный человек, жесткий, саркастичный, но отдавший свою жизнь ради того, чтобы вернуть половину Вселенной, превратился в пепел. Щелчок перчатки Таноса отнял у него жизнь, но спас миллиарды других. Люди в черном начали медленно расходиться. Тишина кладбища давила на виски, нарушаемая лишь тихими всхлипами и шелестом деревьев. Тор не уходил. Он не мог заставить себя сдвинуться с места. Внутри него зияла черная, всепоглощающая пустота, которую не смогла заполнить даже смерть Таноса. Месть свершилась, голова титана скатилась с плеч, армия обратилась в прах, но это ничего не изменило. Локи все еще был мертв. Асгард все еще был уничтожен. Бог Грома наблюдал, как мучается мальчишка, Питер Паркер. Ребенок, чьи плечи дрожали от невыносимой тяжести потери. Тор видел, как мучается Пеппер, жена Тони, прижимая к себе маленькую Морган. Эта картина физически причиняла ему боль. Тор тяжело вздохнул, его массивная фигура ссутулилась, когда он подошел к Питеру. Мальчишка выглядел таким хрупким, словно мог разбиться от малейшего дуновения ветра. Тор опустил свою огромную, тяжелую ладонь на плечо подростка, слегка приобняв его. — Я уверен, что тебе невыносимо тяжело, — голос Тора звучал хрипло, словно он не говорил столетиями. — Как-никак умер тот, кто заменил тебе отца, кто стал твоим наставником. Я... я и сам его потерял. Своего отца. И мать. И брата. — На последнем слове голос Тора дрогнул, но он заставил себя продолжить: — Но парень, не отчаивайся. Ты должен жить за него. Питер не поднял глаз. Он лишь судорожно сглотнул, кивнул и с такой силой прикусил нижнюю губу, что Тор увидел, как по подбородку мальчика скатилась тонкая, алая капля крови. Прошло еще несколько часов, прежде чем Тор решился окончательно покинуть это место скорби. Он подошел к Пеппер, которая стояла неподвижно, словно мраморная статуя, омываемая дождем. — Пеппер, я пойду. Я... я надеюсь, что скоро все нормализуется. Насколько это вообще возможно. До свидания, — слова казались пустыми и бессмысленными, но он должен был их произнести. Женщина была настолько опустошена, что ее глаза казались стеклянными. Она медленно повернула к нему голову, слегка кивнула и попыталась улыбнуться. Эта улыбка была настолько фальшивой, натянутой и пропитанной агонией, что Тору захотелось отвернуться. Развернувшись, Тор побрел прочь. Его походка была тяжелой, полуразваленной. Он чувствовал себя развалиной, стариком в теле бессмертного бога. Мысли, словно черные вороны, закружились в его голове. Он думал о Локи. О его последнем, отчаянном рывке с кинжалом. О его синеющем лице. Думал о Тони, который сгорел заживо из-за мощи Камней. Думал о тех, кто вернулся, и о тех, кого уже никогда не вернуть. Боль стала настолько невыносимой, что начало темнеть в глазах. Пространство вокруг поплыло, звуки Земли — шум ветра, отдаленный гул машин — слились в один звенящий свист. Тор сделал неверный шаг, нога соскользнула, и он полетел лицом вперед, в темноту. Ему показалось, что он падает в глубокую, бесконечную яму. Тронный зал Асгарда подавлял своим величием. Это было место, спроектированное не для поиска истины, а для демонстрации абсолютной, непререкаемой власти. Высокие своды, поддерживаемые исполинскими колоннами из цельного золота, терялись в полумраке, а пол из отполированного черного мрамора отражал свет так, что казалось, будто идешь по поверхности бездонного темного озера. Когда тяжелые кованые двери с оглушительным скрежетом отворились, пропуская конвой, гул сотен голосов мгновенно стих. Асгардская знать, выстроившаяся вдоль прохода, жаждала зрелищ. Они пришли сюда в своих лучших шелках и мехах, украшенные драгоценными камнями, чтобы посмотреть на падение того, кого всегда втайне презирали. Локи шел сквозь эту толпу, чувствуя на своей коже каждый их взгляд. Взгляды, полные жгучей ненависти, брезгливости и того самого тошнотворного превосходства, которое он ненавидел всем своим искалеченным существом. В толпе не было ни капли сочувствия. Для них он был не принцем, оступившимся во тьме, а бешеным псом, которого наконец-то поймали и привели на убой. Его босые ноги ступали по холодному мрамору, оставляя едва заметные влажные следы — кровь из содранных стоп смешивалась с грязью земных тюрем. Антимагические кандалы, тяжелыми свинцовыми браслетами сжимавшие запястья и лодыжки, пульсировали тупой болью. Внутри металла были выкованы руны подавления, которые при каждом ударе сердца впрыскивали в его вены невидимый яд, выжигая искры сейда. Локи чувствовал себя так, словно его кровеносная система была наполнена битым стеклом и кислотой. Но его лицо оставалось непроницаемой маской. Ни один мускул не дрогнул. Лишь тонкие, искусанные в кровь губы были плотно сжаты. В конце длинного прохода, на возвышении, куда вели крутые золотые ступени, восседал Один. Всеотец. Тот, кого Локи когда-то отчаянно и слепо любил, чьего одобрения искал ценой собственной души. Сейчас на троне сидел чужой, холодный старик. Единственный глаз Одина пронзал насквозь, в нем не было ни отцовской боли, ни милосердия — только суровый, ледяной расчет монарха, готовящегося отсечь гниющую конечность от тела своего государства. Пальцы Всеотца крепко сжимали Гунгнир, костяшки побелели от напряжения. По правую руку от Одина стояла Фригга. Она была единственным пятном света в этом царстве золотого лицемерия. Ее лицо побледнело, под глазами залегли глубокие тени бессонных ночей. Она смотрела на Локи не как на Мясника Мидгарда, не как на предателя, а как мать, смотрящая на своего насмерть перепуганного, израненного ребенка, который разбил ее любимую вазу и теперь ждет наказания. Локи на секунду встретился с ней взглядом, и в его груди что-то мучительно сжалось. Он поспешно отвел глаза, уставившись в пустоту перед собой. Если он позволит себе утонуть в ее теплоте, его броня рухнет. Он разобьется на куски прямо здесь, на глазах у этих стервятников. — Даже сейчас он не соизволил явиться, — раздался тихий, но ядовитый шепот из толпы, когда Локи подвели к центру зала. Локи знал, о ком они говорят. О Торе. Золотой мальчик, спаситель миров, герой, который даже не удосужился прийти посмотреть, как будут судить его «брата». Локи почувствовал, как внутри закипает черная, удушливая злоба. Конечно, ему некогда, мысленно усмехнулся маг, глотая горький ком в горле. Зачем марать руки о грязь? Зачем смотреть в глаза тому, кого ты бросил в бездну? Играть в героя на поле боя куда приятнее, чем нести ответственность за последствия. Локи злился, и эта злоба была его единственным спасательным кругом, не дававшим ему сойти с ума от страха и боли. Один поднял руку, и в зале воцарилась мертвая тишина. Даже дыхание сотен людей, казалось, остановилось. — Начнем суд, — голос Всеотца прогремел под сводами зала, отражаясь от стен, как раскаты грома. В этом голосе была тяжесть тысячелетий. Один поднялся с трона. Его фигура нависла над залом, как предвестник конца света. Он посмотрел на Локи сверху вниз, словно рассматривая ядовитое насекомое. — Обвиняемый Локи Одинсон, — произнес Один, и Локи едва заметно скривился от этой фамилии. — Ты предстал перед судом Асгарда. Список твоих преступлений столь же велик, сколь и чудовищен. Ты обвиняешься в неспровоцированном и жестоком нападении на Мидгард, мир, находящийся под нашей защитой. Ты обвиняешься в государственной измене и предательстве Асгарда. В попытке узурпации власти. В подстроенной собственной смерти, повергшей королевство в скорбь. И в попытке хладнокровно убить законного наследника престола, принца Тора. Каждое слово Одина падало, как тяжелый удар молота. Зал молчал, впитывая обвинения. Аристократы смотрели на закованного мага, словно он был психопатом, монстром из древних легенд, ожившим кошмаром. Локи же стоял, расправив плечи, и просто слушал. Он впитывал эту ненависть, как губка. Внутри него все кричало от боли. Раны на спине, оставленные кнутами Читаури, гноились под грязной тканью. В голове все еще звучал вкрадчивый, сводящий с ума шепот Другого: «Ты познаешь такую боль, по сравнению с которой смерть покажется милосердием». Они не знали. Никто из этих разодетых идиотов не знал, что происходило в Пустоте. Не знал о пытках, ломающих разум, о ледяном космосе, о том, как Камень Разума выжигал его волю, превращая в марионетку. И Локи не собирался им ничего рассказывать. Оправдываться? Молить о пощаде? Перед кем? Перед Одином, который всегда видел в нем лишь украденную реликвию, полезный инструмент? Локи мысленно готовил свою речь. Речь, пропитанную ядом, сарказмом и презрением. Он знал, что она ничего не изменит. Исход был предрешен. Его либо казнят, обезглавив на площади под ликующие крики толпы, либо упекут в самые темные, сырые подземелья Асгарда до конца его бессмертной, бесконечной жизни. Второе пугало его даже больше смерти. Быть запертым в клетке наедине с собственными кошмарами — это худшая из возможных пыток. — Локи Одинсон, — голос Одина вырвал его из темного омута мыслей. Всеотец наклонился вперед, опираясь на копье. В его глазах не было ничего, кроме приговора. — Есть ли тебе что сказать в свою защиту перед лицом этих неопровержимых обвинений? Зал затаил дыхание. Сотни глаз впились в бледное лицо пленника. Локи медленно, издевательски лениво поднял глаза на царя. Он приоткрыл пересохшие губы, готовый выплюнуть им в лицо всю свою желчь. «Идиоты...» — подумал он, набирая в легкие воздух. Но слова так и не сорвались с его губ. Удар не последовал. Вместо влажной земли и грязи щека ощутила гладкую, прохладную поверхность мрамора. Воздух резко изменился. Исчез запах сырости, автомобильных выхлопов и увядающих цветов. Его легкие наполнились ароматом озона, меда и тех самых приторных цветов из садов Идунн. Тор с трудом разлепил глаза. Голубые радужки, привыкшие к серости последних лет, ослепил яркий, золотой свет. Он лежал на полу. Медленно, превозмогая ломоту во всем теле, бог грома приподнялся на локтях. Взгляд метнулся по сторонам, изучая обстановку с инстинктами воина, ожидающего засады. Роскошные золотые гобелены. Высокое стрельчатое окно, из которого лился свет Асгардского солнца. Резная кровать из темного дерева. Это была его комната. Его старые покои в Асгарде, разрушенном, сгоревшем в пламени Суртура Асгарде. Тело среагировало быстрее, чем разум успел осознать невозможность происходящего. Мышцы напряглись, принимая боевую стойку. Правая рука автоматически сжалась, призывая оружие, ожидая почувствовать длинную деревянную рукоять Громсекиры. Со свистом рассекая воздух, в его ладонь влетело оружие. Удар по ладони был тяжелым, привычным, но... другим. Рукоять была короткой. Кожаная оплетка. Тор медленно опустил взгляд. В его руке покоился Мьёльнир. Его старый, уничтоженный Хелой, любимый молот. Целый и невредимый. Глаза Громовержца расширились до немыслимых размеров, став похожими на два блюдца. Рот приоткрылся, грудь тяжело вздымалась. Ему захотелось закричать — то ли от первобытного ужаса, то ли от разрывающего грудь счастья. Это предсмертный бред? Иллюзия? Магия Ванды? Он крепко зажмурился, впиваясь ногтями свободной руки в ладонь так сильно, что пошла кровь. Боль была реальной. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. Выдох. Еще раз. Тор открыл глаза. Комната никуда не исчезла. Он опустил взгляд на свое тело — тяжелая броня, красный плащ, никаких следов пивного живота и запустения, в которое он себя загнал после Щелчка. Он был в своем теле из прошлого. Внезапный щелчок дверного замка заставил его вздрогнуть. Дверь приоткрылась, и на пороге показалась молоденькая служанка с охапкой свежих полотенец. Увидев принца в полном боевом облачении посреди комнаты, она замерла, испуганно прижав ткань к груди. Тор шагнул к ней, открывая рот, чтобы спросить, какой сегодня год, что происходит, жива ли мать... Но служанка, запинаясь, опередила его: — П-принц Тор? Простите мое вторжение, но... разве вы не должны быть сейчас в тронном зале? Всеотец велел начинать. У принца Локи... у него сейчас суд. Суд. Слово ударило Тора набатом по вискам. Суд над Локи. После Нью-Йорка. Осознание того, какой сегодня день, обрушилось на него, как скала. День, когда Одином был вынесен приговор. День, когда Локи, закованный в цепи, стоял перед троном, слушая обвинения, пока его душа и тело истекали кровью после пыток Таноса, о которых в тот момент не знал никто в Асгарде. Ни Один, ни Тор. Никто, кроме Фригги, которая могла лишь догадываться, но была связана законами царя. В тот раз Тор даже не пришел на суд. Он не мог смотреть на брата-предателя. Он остался в стороне, упиваясь своей правотой и разочарованием. И Локи бросили в камеру, гнить наедине со своими демонами. — О, Норны... — выдохнул Тор. Он рванул с места так резко, что служанка вскрикнула и отшатнулась, выронив полотенца. Тор едва не сбил ее с ног, вылетая в коридор. Он не шел, он бежал. Бежал с такой скоростью, на которую только был способен, распугивая стражников и придворных. Тяжелый красный плащ развевался за спиной. Сердце колотилось в горле. Только бы успеть. Только бы не опоздать снова. Он знал, что сейчас происходит там, в зале. Он знал, с кем Локи заключил сделку. Он знал, через что прошел его брат. И на этот раз Тор не оставит его одного. Грохот разорвал напряженную тишину тронного зала. Звук был таким оглушительным, словно в двери ударил таран. Массивные створки из чистого золота и зачарованного дуба, весящие несколько тонн, с жалобным стоном распахнулись настежь, ударившись о каменные стены так сильно, что посыпалась вековая пыль. Стража инстинктивно схватилась за оружие, лязгнули сотни обнажаемых мечей. Аристократы в ужасе отшатнулись от центрального прохода, ожидая увидеть армию вторжения, ледяных великанов или огненных демонов. Но в клубах взметнувшейся пыли стоял лишь один человек. Громоздкая, могучая фигура, заслоняющая собой свет из коридора. Тяжелая грудь судорожно вздымалась, втягивая воздух со свистом, словно после многочасового, изнурительного боя. Красный плащ, запыленный и измятый, висел на широких плечах, как пропитанное кровью знамя. Это был Тор. Но что-то в нем было кардинально, пугающе не так. Толпа, ожидавшая увидеть своего лучезарного принца, победителя и гордость Асгарда, замерла в недоумении. Тело принадлежало Тору — могучие мускулы, золотые волосы, сияющая броня. Но язык его тела, то, как он стоял, ссутулившись, словно на его плечах лежал вес целой вселенной... Это был не тот беспечный бог грома, который еще недавно пировал в залах. Тор тяжело сглотнул, обвел зал безумным, загнанным взглядом. Его глаза... Глаза Тора всегда были яркими, как летнее небо Асгарда, полными смеха и юношеской заносчивости. Сейчас же на присутствующих смотрели глаза старика, пережившего апокалипсис. В них плескалась такая бездонная, выжигающая душу скорбь и тьма, что некоторые женщины в зале инстинктивно прикрыли рты руками, подавляя вскрик. В этих глазах отражались пепел мертвых миров, кровь убитых товарищей и пустота космического вакуума. Локи, стоявший в самом центре зала, замер. Его саркастичная ухмылка стерлась, так и не успев полностью сформироваться. Он уставился на брата, чувствуя, как по спине пробежал неприятный, липкий холодок. Маг, привыкший читать чужие эмоции как открытую книгу, вдруг понял, что не может прочесть Тора. Этот Тор был сломан. Сломан так глубоко и непоправимо, как Локи даже представить себе не мог. Тор сделал шаг вперед. Затем еще один. Его походка не была пружинистой походкой воина. Он шел тяжело, опираясь на невидимую трость, словно каждый шаг причинял ему физическую боль. Мьёльнир висел на его бедре, но Тор даже не касался его рукояти. Он прошел сквозь ряды расступившейся знати, не обращая внимания на их перешептывания. Его взгляд был намертво прикован к фигуре в центре зала. К Локи. Когда Тор подошел ближе и увидел брата воочию... увидел эти тяжелые кандалы, впивающиеся в посиневшую кожу, разодранную одежду, бледное, изможденное лицо с впалыми щеками... Внутри Тора что-то с оглушительным треском оборвалось. Дыхание перехватило. На секунду ему показалось, что он снова на «Государственнике», среди трупов асгардцев, и Локи сейчас упадет с перерезанным горлом. Бог Грома заставил себя остановиться. Он сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь взять под контроль дрожащие руки. — Извиняюсь за опоздание, — голос Тора прозвучал хрипло, надтреснуто. Это был голос человека, который сорвал связки в криках отчаяния. Он небрежно поклонился Одину — жест, лишенный всякого уважения, скорее автоматическая мышечная память. А затем сделал то, что заставило весь тронный зал коллективно ахнуть. Тор подошел к Локи и встал рядом с ним. Не напротив, как обвинитель или потерпевший. Не в стороне, как зритель. Он встал плечом к плечу с главным преступником Девяти Миров. Зал взорвался шепотом, который быстро нарастал, превращаясь в возмущенный гул. Локи повернул голову, глядя на профиль брата расширенными от шока глазами. Цепи на его руках тихо звякнули. Один на троне напрягся. Его единственный глаз сузился, пронзая старшего сына взглядом, полным непонимания и зарождающегося гнева. Фригга прижала руку к груди, ее губы задрожали. — В этом суде, — Тор повысил голос, перекрывая гул толпы. Его слова прогремели, как удар колокола, заставляя всех замолчать. Он стоял прямо, расправив плечи, и теперь в нем снова чувствовалась мощь бога грома, но эта мощь была темной, опасной. — В этом суде я буду выступать на стороне обвиняемого. Тишина, рухнувшая на зал после этих слов, была настолько плотной, что ее можно было резать ножом. Казалось, даже время остановило свой ход. Тор, наследный принц, герой Земли, человек, которого Локи пытался убить... только что заявил, что будет защищать монстра. Защищать того, кто привел армию пришельцев на невинную планету. Локи уставился на Тора, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В его голове забилась паническая мысль: «Что он творит? Это какая-то новая, изощренная пытка? Он хочет унизить меня еще больше, сыграв роль милосердного спасителя на глазах у всего Асгарда?» Шок. Абсолютный, парализующий шок накрыл тронный зал Асгарда. Секунду назад толпа жаждала крови, а теперь они стояли, как громом пораженные статуи. Женщины в ужасе всплескивали руками, их лица побледнели от возмущения и страха. Мужчины, прославленные воины Асгарда, обменивались растерянными взглядами, в которых плескался коктейль из жалости, непонимания и злой насмешки. «Тор сошел с ума,» — читалось в их глазах. «Заклятие трикстера повредило его разум». Даже Один, Великий Всеотец, чей контроль над эмоциями был легендарным, потерял лицо. На долю секунды его челюсть сжалась, а глаз широко раскрылся в неподдельном изумлении, губы приоткрылись, готовые выкрикнуть гневный приказ. Одной этой микросекунды слабости царя Локи хватило сполна. Внутри мага бушевал ураган. Эмоции, которые он так тщательно запирал в самый темный подвал своего сознания, прорвали плотину. Радость — от того, что брат все-таки пришел. Отчаяние — потому что теперь Тор утащит себя на дно вместе с ним. Робкая, жалкая надежда, которую он ненавидел всем сердцем. Вера, удивление, и тотальное, сбивающее с ног непонимание. Все это отразилось в его воспаленных зеленых глазах, устремленных на профиль бога грома. Локи перевел взгляд на Фриггу. Глаза матери уже блестели от слез. Это были не слезы скорби, а слезы невозможного, безумного счастья. Она видела своих сыновей. Вместе. Стоящих плечом к плечу, как это было в их детстве, до того, как яд ревности и лжи отравил их жизни. Но Локи не мог позволить этой сентиментальности разрушить реальность. Реальность была жестокой и кровавой. — Что ты творишь, идиот?! — прошипел Локи, его голос был тихим, но ядовитым, как укус гадюки. Он подался к Тору, насколько позволяли короткие цепи, сковывающие лодыжки. — Твое место там, наверху, рядом с Одином! Тор даже не повернул головы. Он лишь медленно, словно отгоняя назойливую муху, отмахнулся от брата огромной ладонью. Этот жест, такой обыденный и раздражающий, взбесил Локи еще больше. — А... я понял, — Локи презрительно оскалился, обнажая окровавленные зубы. — Ты хочешь, защитив меня, еще выше поднять свою репутацию великого и милосердного героя? Показать всем свою святость на фоне моего уродства? Свали отсюда. Мне не нужны твои подачки. Я сам с этим справлюсь. Оставь меня в покое! Тор по-прежнему смотрел только на Одина. Его челюсти были крепко сжаты. — Итак, прошу, продолжим, — голос Тора был ровным, пугающе холодным. В нем не было ни капли той вспыльчивости, к которой все привыкли. — На чем вы остановились? Один тяжело опустился на трон, Гунгнир со стуком ударил о мраморный пол. Царь посмотрел на своего старшего сына так, словно видел его впервые. Он прокашлялся, пытаясь вернуть голосу прежнюю властность, но трещина уже появилась. — Я задал вопрос, — медленно, чеканя каждое слово, произнес Один. — Есть ли у обвиняемого что сказать в свою защиту? И поскольку ты, Тор, самовольно взял на себя роль его защитника... отвечай. Локи открыл рот, чтобы послать их всех в Хельхейм и признать вину, лишь бы прекратить этот фарс, но Тор заговорил первым. — Да. Есть. Голос Тора эхом разнесся по залу. Он выдержал паузу, позволяя тишине стать невыносимо тяжелой. — Локи делал все это не по своей воле. Он действовал по приказу чудовища. Монстра, который ломает миры и разумы. Сейчас он известен немногим, скрываясь в тенях, но я уверен, вы, отец, слышали о нем. Локи замер. Кровь отхлынула от его лица, оставляя кожу мертвенно-бледной. Сердце, и без того бившееся в бешеном ритме, словно остановилось. Воздух в легких превратился в лед. Нет. Нет-нет-нет. — Его имя... Танос, — произнес Тор. Это имя прозвучало тихо, но для Локи оно прогремело как взрыв сверхновой. Ужас, первобытный, сковывающий внутренности животный ужас накрыл его с головой. Паника ударила по нервам, заставляя поврежденные пытками мышцы судорожно сокращаться. Ноги мага подкосились, колени едва не ударились о мрамор. В голове Локи вспышкой пронеслись воспоминания: холодный металл операционного стола, улыбка Другого, голубое сияние скипетра, проникающее в мозг, разрывающее личность на куски. Но сквозь этот ужас прорвалась одна обжигающая, невозможная мысль. Откуда Тор знает о нем? В это время никто не знал о Безумном Титане. Ни Тор, ни Мстители. Никто. Тор не мог знать это имя. Если только... Локи посмотрел на брата. На его постаревшее лицо, на эту бесконечную боль в глазах. До мага начало доходить. Перед ним стоял не тот Тор, которого он ненавидел и любил. Перед ним стоял призрак из будущего. Тор, который пережил Таноса. — Заткнись, — хриплый, срывающийся шепот Локи разнесся в наступившей мертвой тишине. Его трясло. Кандалы зазвенели в такт дрожи его тела. — Молчи. Тор, заткнись. Не смей... Он не просил. Он умолял. Если Асгард узнает о Таносе, Титан придет. Он придет за ним. Он обещал. Но Тор не останавливался. Он смотрел прямо в единственный глаз Одина, собираясь вывалить всю правду. — Это... — начал Тор, набирая в грудь воздух. Весь зал был парализован, наблюдая за этой жуткой сценой. И тогда Локи сорвался. Инстинкт самосохранения и паника пересилили боль. Младший принц, скованный тяжелыми цепями, сделал резкий выпад. Он вцепился изувеченными руками в красный плащ брата и дернул на себя со всей силы, которая еще оставалась в его измученном теле. Локи не думал. В тот момент, когда с губ Тора сорвалось имя, способное призвать смерть с другого конца Вселенной, в разуме трикстера не осталось места для хитрых планов или дворцового этикета. Остался лишь голый, первобытный, пульсирующий инстинкт выживания. Животный ужас, сковавший его внутренности ледяными тисками, требовал только одного: заставить его замолчать. Любой ценой. Металл антимагических кандалов с омерзительным хрустом впился в изодранную кожу запястий, когда Локи рванулся вперед. Его мышцы, истощенные голодом и пытками, взвыли от невыносимого напряжения. Он схватил брата за тяжелую ткань красного плаща своими изувеченными, дрожащими пальцами, вцепившись так крепко, что побелели костяшки. Вложив в этот рывок всю ту жалкую крупицу физической силы, что еще теплилась в его разбитом теле, Локи дернул старшего бога на себя. Тор, совершенно не ожидавший нападения — тем более от скованного по рукам и ногам узника, — пошатнулся. Его массивная, как скала, фигура нагнулась вперед, потеряв равновесие. И в ту же секунду Локи, чей рост сейчас казался еще меньше из-за сгорбленной осанки, бросился ему навстречу. Это не было похоже на проявление страсти или извращенной любви. Это было столкновение двух отчаявшихся существ. Локи жестко, почти жестоко припал к губам брата. Удар был таким сильным, что зубы лязгнули, отдаваясь болью в челюсти. Трикстер действовал как загнанный в угол зверь: он впился в нижнюю губу Тора своими зубами, прокусывая кожу до мяса. Горячая, солоноватая медь чужой крови мгновенно затопила его рот, смешиваясь с его собственной кровью из разбитых десен. В тронном зале воцарилась сюрреалистичная, мертвая тишина. Казалось, само время поперхнулось воздухом и остановилось. Сотни глаз смотрели на то, как главный преступник миров, закованный в цепи, окровавленный и грязный, целует наследного принца прямо перед троном Всеотца. Ужас, отвращение, неверие — эмоции толпы слились в один беззвучный, оглушительный вопль. Тор оцепенел. Его мозг, перегруженный скорбью последних пяти лет, горем от потери этого самого человека на «Государственнике», просто отказался обрабатывать происходящее. Он чувствовал жесткие, сухие, искусанные губы брата на своих. Чувствовал вкус железа и отчаяния. Чувствовал лихорадочный жар, исходящий от кожи Локи. Для человека, который только что вернулся с кладбища, похоронив Тони Старка, и который веками оплакивал смерть Локи от рук Таноса, это было слишком. Тор словно парализовало; его огромные руки беспомощно повисли вдоль тела. Так же резко, как и напал, Локи отстранился. Его грудь ходила ходуном, он тяжело хватал воздух ртом, по подбородку стекала тонкая струйка крови — крови Тора. Зеленые глаза трикстера пылали лихорадочным, безумным огнем. — Молчи, — прошипел Локи одними губами. Его шепот, сорванный, похожий на шелест сухих ядовитых листьев, ударил Тора прямо в лицо. — Молчи, придурок из будущего... В этих нескольких словах крылась вся бездна понимания Локи. Взгляд Тора, его скорбь, его знание имени Таноса — маг сложил два и два с пугающей скоростью. Этот Тор не просто пришел его спасать. Этот Тор видел конец света. Бог Грома моргнул, его зрачки расширились. Шок на его лице был настолько глубоким, что он казался высеченным из камня. Локи понял. Локи уже понял, откуда он пришел. — Кхм... — Звук, раздавшийся с трона, был подобен раскату грома, разорвавшему чары оцепенения. Один поднялся во весь рост. Лицо Всеотца было бледным, как пергамент, а единственный глаз метал молнии, способные испепелить миры. В его глазах читалась смесь глубочайшего оскорбления, королевского гнева и... скрытой растерянности. То, что произошло сейчас, не вписывалось ни в один из сценариев, ни в один из законов Асгарда. Это был публичный позор, извращенный фарс, который нужно было немедленно прервать. Один с силой ударил основанием Гунгнира о черный мрамор. Звук эхом отскочил от золотых сводов. — Пожалуй, — голос царя был тяжелым, лязгающим, как закрывающаяся крышка саркофага, — на сегодня этого достаточно. Суд переносится. Мы продолжим завтра, в восемь утра. Прошу всех немедленно покинуть зал суда! Слова Одина стали спусковым крючком. Зал выдохнул. Началась суета. Аристократы, перешептываясь, бросая полные ужаса и брезгливости взгляды на братьев, поспешили к выходу. Им хотелось как можно скорее оказаться подальше от этого безумия, пока гнев Всеотца не обрушился и на них. Воздух наполнился шелестом шелка, лязгом доспехов и торопливыми шагами. Спектакль был окончен, но настоящий кошмар только начинался. Толпа растекалась из тронного зала, словно черная кровь из открытой раны. Золотые двери со скрипом поглощали последних придворных, пока, наконец, с глухим, тяжелым ударом не закрылись окончательно, отрезав помещение от остального мира. Эйнхерии из королевской стражи, чьи лица были скрыты за глухими шлемами, сделали синхронный шаг вперед, их копья угрожающе блеснули. Их целью был Локи. Они должны были забрать узника обратно в сырые, пропахшие плесенью подземелья, где его ждали крысы и бесконечный холод до завтрашнего утра. Капитан стражи протянул закованную в латную рукавицу руку, чтобы схватить Локи за плечо. Но он не успел. Тор, до этого стоявший в прострации, мгновенно ожил. Его движение было настолько быстрым, что воздух вокруг него сжался. Он шагнул вперед, заслоняя собой Локи, превращаясь в живую, непробиваемую стену из мышц и уру. Глаза Тора вспыхнули слабым, но отчетливым голубым электричеством. Глухое, утробное рычание, больше похожее на звук, который издает раненый, но смертельно опасный зверь, вырвалось из его груди. Стражник инстинктивно отшатнулся. Никто в Асгарде в здравом уме не смел перечить богу грома, особенно когда тот выглядел так, словно был готов разорвать любого на куски голыми руками. Один, все еще стоявший на возвышении, обменялся коротким, тяжелым взглядом с Тором. Всеотец видел в глазах старшего сына такую непреклонную, фанатичную решимость, с которой не сталкивался никогда прежде. Этот Тор не отступит. Он убьет стражу, если потребуется, прямо здесь, на святом полу тронного зала. — Оставьте нас, — медленно, процеживая слова сквозь зубы, приказал Один. Стража замерла в нерешительности. — Я сказал, пошли вон! Оставьте королевскую семью наедине! Лязгнули доспехи. Эйнхерии, повинуясь приказу царя, развернулись и покинули зал через боковые двери. Тишина, опустившаяся на огромное пространство, стала абсолютной. Она давила на барабанные перепонки, в ней слышалось лишь тяжелое дыхание четырех существ, которых когда-то называли семьей. Как только двери за стражей закрылись, Локи сломался. Адреналин, который держал его на ногах во время суда, который заставил его совершить этот безумный, отчаянный бросок к Тору, мгновенно испарился. Его организм просто выключился. Насрав на манеры, на остатки своей королевской гордости, на то, что он находился в святая святых Асгарда, Локи просто рухнул на пол. Это не было грациозным падением трикстера; его ноги подкосились, как подрубленные деревья, и он с глухим, болезненным стуком ударился коленями о черный мрамор, а затем завалился на бок. Тяжелые цепи с лязгом ударились о камень. Он лежал, свернувшись в дрожащий, изломанный клубок, жадно глотая воздух пересохшим ртом. Каждое движение причиняло агонию, от которой темнело в глазах. Тор, посмотрев на брата, на секунду прикрыл глаза. В его груди разлилась свинцовая тяжесть. Он медленно опустился на колени, а затем просто сел на холодный пол рядом с Локи. Наследный принц, будущий царь, герой Мидгарда сидел в грязи, позволяя младшему брату, если тот захочет, опрокинуться на него, использовать его как опору. Локи, почувствовав близость Тора, лишь брезгливо сморщился. Его губы искривились в слабой, жалкой пародии на презрение, и он хрипло, едва слышно послал старшего в бездну Хельхейма, попытавшись отодвинуться. Но сил не было даже на это. Один медленно, опираясь на копье, спустился по золотым ступеням. Его шаги гулко отдавались в тишине. Фригга тенью следовала за ним, не отрывая полных боли глаз от своих сыновей. Когда Всеотец подошел к ним, он возвышался над сидящими на полу богами как монумент древнего, безжалостного правосудия. — Что это было, Локи? — голос Одина звучал страшно. В нем не было крика, но он вибрировал на такой низкой частоте, что казалось, будто какое-то гигантское, хтоническое чудище говорит со дна великого мирового океана. В этом вопросе смешались гнев, отвращение и требование немедленного ответа за осквернение тронного зала. Локи лежал на боку, глядя в отполированный пол. Его щека прижималась к холодному мрамору. В этот момент ему было так невыносимо больно, что угрозы Одина казались лишь далеким шумом прибоя. Он должен был как-то сгладить углы, как-то отшутиться, чтобы они не копали глубже. Чтобы Тор не смел снова поднимать эту тему. — Мы не кровные братья, — бросил Локи на отвали, его голос был глухим, лишенным интонаций. Он выплюнул это как издевку, как грязную шутку, пытаясь скрыть за цинизмом свой панический страх. — Не вижу в этом абсолютно ничего плохого. Инцеста здесь нет, Один. Внутри Локи лихорадочно соображал, как ему поговорить с Тором наедине. Как заставить этого идиота из будущего понять, что если они назовут имя Таноса, то навлекут на Асгард смерть, по сравнению с которой Рагнарёк покажется детской сказкой. — Об этом никто не знает, кроме нас! — лицо Одина потемнело от ярости. Тот факт, что Локи использовал тайну своего усыновления как дешевое оправдание для уличной выходки, выводил царя из себя. — Врешь, Один, — Локи наконец поднял голову, посмотрев на царя своими лихорадочно блестящими зелеными глазами. На его губах заиграла сумасшедшая, истеричная улыбка. — Врешь... Они все всё знают. Они всегда знали, что я чужой. Давайте продолжим наш увлекательный разговор завтра, на суде, перед всей этой жалкой публикой. Я с удовольствием расскажу им подробности. Один сжал Гунгнир так, что древко жалобно скрипнуло. — Нет, — отрезал Всеотец. Он перевел тяжелый взгляд на старшего сына. Царь не был глупцом; он видел страх Локи перед тем, что хотел сказать Тор. — Локи, тот, кто тебя заставил... Тот, чье имя ты так боялся услышать из уст своего брата... это был тот, о ком мы думаем? Тот самый безумец? Локи замер, перестав дышать. Не отвечай, Тор. Умоляю, не отвечай. Воздух в тронном зале стал густым, как застывающая смола. Вопрос Одина повис в пространстве, тяжелый и неотвратимый, как занесенный над плахой топор. Локи сжал кулаки так сильно, что ногти впились в окровавленные ладони. Он не мог посмотреть на Тора. Он просто зажмурился, ожидая удара. И удар последовал. — Да, отец, — голос Тора прозвучал глухо, словно он говорил из склепа. Он сидел на полу, сгорбившись, не отрывая взгляда от съежившейся фигуры брата. — Это он. Это Танос. Имя было произнесено. Печать сорвана. Локи тихо, судорожно выдохнул, и этот звук был полон такой первобытной безнадежности, что у Тора защемило сердце. Всеотец и Фригга перевели шокированные взгляды на старшего сына. Имя Безумного Титана не произносили в светлых залах Асгарда вслух. Это было табу, ночной кошмар, миф о существе, которое стирало в порошок цивилизации ради извращенного баланса. И мысль о том, что этот монстр добрался до их сына... — Тор, можешь не шифроваться, — вдруг раздался тихий, дрожащий голос. Фригга шагнула вперед, обходя мужа. Ее прекрасное лицо было искажено болью, слезы текли по щекам, оставляя влажные дорожки. — Я... я тоже знаю о Таносе. Я читала это в кошмарах Локи. Я чувствовала его тень. Она опустилась на колени прямо на холодный пол, не заботясь о чистоте своего роскошного платья. Ее теплые, нежные руки потянулись к Локи. Она начала гладить его по спутанным, грязным волосам. В любой другой день Локи бы зашипел, отшатнулся, огрызнулся, защищая свои личные границы, не желая казаться слабым. Но сейчас он не издал ни звука. Он лишь судорожно сглотнул, уткнувшись лбом в мрамор, дрожа под ее руками, как забитый щенок. — Мой мальчик... Мой бедный, глупый мальчик, — шептала Фригга, и каждое ее слово было пропитано такой безусловной, всепрощающей любовью, что Локи захотелось закричать. Но слова матери были не единственным, что она собиралась сделать. Фригга была сильнейшей ведьмой Асгарда. Она видела сквозь слои лжи лучше, чем кто-либо другой. И она чувствовала, как сильно пульсирует магия вокруг тела ее сына — не магия атаки, а магия отчаянного, истеричного сокрытия. Локи тратил последние крупицы своей жизненной энергии не на исцеление, а на поддержание иллюзии. — Хватит прятаться, Локи. Перед нами тебе не нужно носить маску, — мягко, но непреклонно произнесла королева. Прежде чем Локи успел осознать смысл ее слов, руки Фригги окутались мягким, золотистым свечением. Она прижала ладони к его спине. Магия королевы, теплая и успокаивающая, проникла под кожу трикстера, разрушая сложный узор его собственных заклинаний сокрытия. — Нет! Не смей! — Локи попытался дернуться, его голос сорвался на панический визг, но магия матери парализовала его иллюзии. Пространство вокруг тела Локи исказилось, пошло зеленой рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень. А затем иллюзия лопнула. Грязная, порванная, но все еще закрывающая тело одежда растворилась в воздухе, словно дым. Вместе с ней исчез и бледный, но ровный слой кожи, который Локи проецировал поверх своих ран. В следующее мгновение Локи остался лежать на мраморном полу лишь в изорванных нижних штанах-трусах. И зал погрузился в абсолютный, леденящий душу ужас. — А?.. — только и смог выдать Локи. Он свернулся калачиком, инстинктивно пытаясь закрыть себя руками и ногами, его щеки моментально заалели от жгучего, невыносимого стыда и унижения. — Мама! За что... Но никто не обратил внимания на его смущение. Взгляды Тора и Одина были прикованы к телу младшего принца. То, что они увидели, заставило кровь застыть в их жилах. На теле Локи практически не было живого места. То, что раньше было безупречной, гладкой кожей, теперь представляло собой ужасающий холст, на котором садист-художник вырезал свою симфонию боли. Спина была исполосована глубокими, загноившимися бороздами от кнутов, некоторые из которых прорезали плоть до самых костей. На ребрах зияли круглые, почерневшие ожоги от энергетических разрядов. Ключицы и плечи были покрыты следами магического обморожения — мертвой, черной плотью, которая крошилась при каждом движении. Но страшнее всего были шрамы на груди и животе. Длинные, ровные, хирургически точные разрезы. Следы того, как его вскрывали заживо, изучая анатомию бога, проверяя его пределы регенерации. И поверх всего этого — болезненная, синюшная худоба, выпирающие ребра и впалый живот существа, которого морили голодом месяцами. Тор задохнулся, отшатнувшись назад, словно его ударили кувалдой. Его огромные руки затряслись. Он смотрел на это изувеченное тело и с ужасом понимал одну простую, раздавливающую истину. То, что перенес Локи в Пустоте, то, с чем он пришел на Землю... это были не «победные» шрамы воина, потерпевшего неудачу. Это были следы пыток. Систематических, долгих, бесчеловечных пыток, направленных на полное уничтожение личности. Один, повидавший за свои тысячелетия бесчисленное множество войн и изувеченных тел, отвернулся. Великий царь не смог смотреть на то, во что превратили его сына. Гунгнир дрожал в его руке. Фригга не издала ни звука ужаса. Она лишь придвинулась ближе и крепко, но осторожно обняла Локи. Она прижала его изувеченную голову к своей груди, нежно, мягко, как умела только она, игнорируя кровь и грязь, которые пачкали ее платье. — Мой бедный мальчик... — плакала она, целуя его в макушку, пока ее магия начала осторожно, по капле вливаться в его тело, снимая острую боль. — Как же ты позволил своему самомнению завести тебя так далеко во тьму... Почему ты не позвал нас? Локи уткнулся лицом в ее плечо, его тело била крупная дрожь. Внешне он казался сломленным, но глубоко внутри, сквозь боль и стыд, в его сознании разгорался темный, мстительный огонь. Задыхаясь в объятиях матери, Локи скрипел зубами, в мыслях детально выстраивая план мести. Мести Тору за это тотальное, публичное унижение. Признаться, Локи был далеко не хилячок. Его мышцы, скрытые иллюзиями, когда-то были крепки и выносливы, он был воином, хоть и полагался на магию. Но старшему брату, этой горе мышц и глупости, он уступал всегда. Тор физически вытащил эту правду на свет. Тор заставил его пройти через этот позор обнажения. Тор из будущего пришел, чтобы спасти его, но вместо этого сбросил Локи в новую яму унижения. И маг этого не простит. Никогда. Тронный зал, некогда сияющий золотом, пропитанный запахом благовоний и амброзии, теперь казался оскверненным склепом. После того как иллюзия пала, разорванная мягкой, но непреклонной магией Фригги, воздух мгновенно уплотнился. Он наполнился тошнотворным, тяжелым, почти осязаемым зловонием. Это был запах запекшейся, несвежей крови, въевшегося холодного пота, некроза отмирающих тканей и того специфического, кисловатого душка, который оставляет после себя животный, первобытный страх. Так пахнет медленно гниющее заживо существо. Так пахла бойня. Тор стоял на коленях в нескольких шагах от распростертого на полу брата, и его трясло. Это не была легкая дрожь — это была крупная, неконтролируемая конвульсия, бившая могучее тело бога грома так, что дребезжали пластины его доспехов. Он смотрел на спину Локи. На эти глубокие, воспаленные, гноящиеся рваные борозды от инопланетных кнутов. В некоторых местах плоть была содрана настолько глубоко, что сквозь кровавое месиво проглядывали желтоватые, потрескавшиеся осколки ребер. И перед глазами Тора реальность начала мучительно искажаться, наслаиваясь на воспоминания, которые он пытался утопить в эли и самобичевании последние пять лет. Золотой, отполированный до зеркального блеска пол Асгарда внезапно потемнел, превратившись в холодный, ребристый металл спасательного челнока «Государственник». Вместо теплого света из стрельчатых окон Тор увидел за стеклом безразличный, ледяной космос. Вместо прерывистого дыхания матери он услышал предсмертные хрипы своих подданных, чавкающий звук лезвий Черного Ордена, вспарывающих плоть асгардцев. И самое страшное — влажный, оглушительный хруст ломающейся шеи. «Я уверяю тебя, брат, солнце вновь воссияет над нами». Слова, сказанные Локи за секунду до смерти, эхом бились в черепе Тора, сводя его с ума, разрывая барабанные перепонки. Он тяжело, со свистом задышал, хватаясь огромными мозолистыми руками за голову, словно пытаясь удержать свой раскалывающийся на куски разум. Пальцы впились в волосы, с силой оттягивая их у корней. Каким же невыносимым, беспросветным слепцом он был в Нью-Йорке. Он помнил, как бил Локи. Помнил, как швырял его на бетонную платформу башни Старка, как его колено вдавливало грудную клетку брата. Как он сжимал его горло, требуя отключить Тессеракт, не замечая, что глаза Локи были залиты нездоровым, мертвенным сиянием. Тор бил того, кто уже был живым трупом. Того, кто едва держался на ногах, движимый лишь пульсирующей в венах волей Камня Разума и всепоглощающим, леденящим ужасом перед своим невидимым мучителем. — Тор... — хриплый, надтреснутый голос Одина вырвал его из водоворота панической атаки, вернув в тронный зал. Царь Асгарда медленно спустился на последнюю ступеньку. Единственный глаз Всеотца был прикован к Локи, но в нем больше не было королевского гнева. В нем застыл тот самый ледяной, парализующий ужас, который испытывает полководец, осознавший, что отправил свои лучшие войска не на славную битву, а в бессмысленную, кровавую мясорубку. Один видел анатомию пыток. Он видел, как его приемного сына разбирали на части. Один медленно протянул руку. Его узловатые пальцы в золотой перчатке слегка дрожали. Он хотел коснуться изувеченного плеча младшего сына, возможно, в жесте запоздалого утешения, но Локи, почувствовав малейшее движение воздуха, дернулся с такой нечеловеческой силой, словно по его оголенным нервам пустили ток. Трикстер вжался в грудь Фригги, издав глухой, утробный звук — омерзительную помесь шипения дикого, загнанного в угол кота и жалкого скулежа перебитой собаки. Его тело, лишенное иллюзорной брони, было жалким зрелищем. Каждый мускул под тонкой, полупрозрачной кожей был напряжен до предела, до судорог, готовый к удару, к новой порции боли, к лезвию, которое вот-вот вонзится под ребра. Локи не смотрел на них. Он прятал лицо в складках платья матери, сгорая от такого токсичного, всепоглощающего стыда, что ему хотелось, чтобы черный мрамор под ним разверзся и поглотил его целиком, стер его существование из ткани вселенной. Он был богом. Он был принцем. Он был тем, кто заставил Мидгард преклонить колени, кто мнил себя выше жалких смертных муравьев. А теперь он валялся на полу в одних изодранных, пропитанных засохшей кровью и нечистотами лоскутах ткани. Грязный, истощенный до состояния скелета, и его приемный отец и идеальный брат пялились на его абсолютное унижение. Они видели, как его сломали. Видели неопровержимое доказательство того, что Локи не был великим завоевателем — он был лишь жалкой, сломанной, кричащей игрушкой в руках того, кто был по-настоящему силен. Иллюзия его независимости и могущества была выжжена каленым железом. — Не трогай его, — процедила Фригга. В ее мягком, мелодичном голосе зазвенела такая холодная, убийственная сталь, что она могла бы перерезать глотку. Она бросила на мужа взгляд, полный такой лютой ненависти, что Один отдернул руку, словно коснулся раскаленного угля. — Никто из вас к нему не прикоснется. Вы уже достаточно сделали. Ваше слепое правосудие едва не добило моего сына. Локи зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Ее защита была сладка, как нектар, успокаивая его измученное тело, но в то же время она была ядом. Плотоядным, разъедающим душу ядом жалости. Он ненавидел эту жалость. Она разъедала остатки его гордости быстрее, чем инопланетная кислота разъедала металл. В его лихорадочном мозгу, отравленном болью, унижением и жаром начавшегося заражения крови, начала формироваться ледяная, острая как скальпель игла ненависти. Ненависти к Тору. «Ты пришел спасти меня? — мысленно кричал Локи, стискивая зубы так, что на губах снова лопнула кожа и теплая кровь потекла по подбородку. — Ты пришел показать всем, какой я урод? Ты сорвал с меня маску, чтобы возвыситься самому? Чтобы стать милосердным, всепрощающим богом, который с барского плеча прощает сломленного, скулящего ублюдка?» Он не был благодарен Тору за то, что тот назвал имя Таноса и, возможно, спас его от плахи. Локи предпочел бы умереть с высоко поднятой головой, как надменный, нераскаявшийся монстр. Предпочел бы, чтобы палач отрубил его голову, пока на его лице играла бы презрительная усмешка, чем жить под этими взглядами, полными тошнотворного, удушливого сострадания. — Кандалы... — прохрипел Тор. Ему потребовалось колоссальное усилие, чтобы просто разомкнуть пересохшие губы и произнести это слово. Он медленно поднял на Одина покрасневшие, налитые кровью глаза, в которых не осталось ничего от прежнего беззаботного принца. — Отец... сними с него антимагические кандалы. Сейчас же. Они убивают его. Они впрыскивают яд в открытые раны, блокируют регенерацию. Один посмотрел на тяжелые свинцовые браслеты, которые глубоко впивались в посиневшие, покрытые волдырями запястья и лодыжки Локи. Древние руны подавления на металле тускло пульсировали багровым светом, методично, с каждым ударом сердца узника, подавляя любой очаг магической энергии в его теле. Для здорового мага это было мучительно — словно дышать жидким стеклом. Для мага в состоянии Локи, чьи внутренние резервы были выжжены, это была медленная, изощренная, садистская казнь. — Если я сниму их, — глухо начал Один, прекрасно понимая, что Локи в состоянии тяжелейшего аффекта и паники может попытаться атаковать, просто из животного инстинкта самосохранения, обрушить на них остатки своего изувеченного сейда. — СНИМИ ИХ! — рявкнул Тор. Его голос разорвал тишину тронного зала, как раскат грома, от которого задрожали хрустальные люстры под потолком. В этом срывающемся крике не было ни капли почтения к царю, ни пиетета перед отцом. Это был отчаянный приказ сломанного человека, которому больше нечего было терять, и который больше не потерпит ни секунды промедления. Один тяжело вздохнул, и этот вздох казался старше самой вселенной, полным горечи и осознания собственных фатальных ошибок. Царь медленно, опираясь на копье, словно дряхлый старик, подошел к скованному сыну. Локи задрожал еще сильнее, его зрачки расширились, затопив радужку черным ужасом. Он попытался отползти, вжаться в гладкий мрамор, спрятаться, но Фригга крепко, почти железной хваткой, удерживала его за худые, искалеченные плечи, прижимая к себе. — Тише, мой милый, тише, маленький мой, — непрерывно шептала она, как мантру, и по ее щекам сплошным потоком текли слезы, падая на грязные, спутанные волосы Локи. — Сейчас станет легче. Просто потерпи еще немного. Я с тобой. Никто тебя больше не тронет. Один опустился на одно колено. Он протянул Гунгнир, коснувшись вибрирующим наконечником копья тяжелого свинцового браслета на левом запястье Локи. Древние руны подавления на секунду вспыхнули ослепительным, режущим глаз золотом, затем металл жалобно лязгнул, и массивный замок со щелчком раскрылся. То, что последовало за этим, не принесло долгожданного облегчения. Это был чистый, концентрированный ад. Магия Локи — его изувеченный, но живой сейд, который был насильственно подавлен и заперт в самых недрах его существа кандалами в течение долгих, мучительных часов, — вырвался на свободу. Но тело мага было слишком истощено, слишком изломано, чтобы принять этот шквал собственной энергии. Его магические каналы, невидимые кровеносные сосуды души, были разорваны пытками Таноса и атрофированы изоляцией. И теперь возвращающаяся магия хлынула по ним, как кипяток или концентрированная кислота по потрескавшимся, хрупким стеклянным трубам. Локи издал звук, который не должен был издавать ни один бог, ни одно мыслящее существо. Это был не крик о помощи, не стон боли. Это был пронзительный, срывающийся, булькающий нечеловеческий вопль, полный такой дистиллированной агонии, что Тор зажал уши руками, зажмурившись до боли в глазных яблоках, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Трикстер резко, неестественно выгнулся дугой на мраморном полу, с пугающей силой вырываясь из объятий матери. Его худые, изувеченные руки с посиневшими ногтями заскребли по отполированному камню, сдирая кожу в кровь в попытке найти опору. Кожа вокруг ран на груди и глубоких рассечений на спине начала стремительно краснеть, вздуваться, тело забилось в страшных, ломающих кости конвульсиях. Его собственная магия жгла его изнутри, в панике пытаясь экстренно регенерировать ткани, но вместо этого лишь причиняла невыносимую, пыточную боль перегруженной и без того воспаленной нервной системе. — Держи его! Тор, держи его, он разобьет себе голову! — в абсолютной панике закричала Фригга, пытаясь поймать бьющееся в припадке тело сына. Но Локи, подстегиваемый немыслимым болевым шоком, демонстрировал неожиданную, истерическую, разрушительную силу. Тор, не раздумывая ни секунды, бросился вперед. Его огромные руки обхватили извивающееся, скользкое от пота и крови тело брата. Он прижал Локи к своей широкой, закованной в металл груди, блокируя его конечности, фиксируя его, чтобы тот не навредил себе, не разбил затылок о каменный пол. Но для Локи это прикосновение стало последней каплей, разрушившей плотину его рассудка. Чувствовать эти литые, несокрушимые мускулы старшего брата. Чувствовать эту подавляющую, абсолютную физическую силу, против которой он, Локи, всегда был бессилен. Быть прижатым к полу без возможности пошевелиться. Это мгновенно отбросило его назад во тьму. Это напомнило ему о Безумном Титане. О том, как легко, почти играючи, Танос ломал ему кости одной рукой. О том, как его швыряли, как сломанную тряпичную куклу, пока он захлебывался собственной кровью. — ПУСТИ! — захрипел Локи. Его глаза закатились, обнажая белки с полопнувшимися капиллярами, на искусанных губах выступила розовая пена. Он впился окровавленными, скрюченными пальцами в предплечья Тора, пытаясь оттолкнуть его, срывая кожу, оставляя глубокие царапины, но Тор держал крепко, стараясь при этом не давить на открытые раны. — Пусти меня, животное! Убери от меня свои мерзкие руки! Не трогай меня! Локи извивался в хватке брата, изрыгая самые грязные проклятия на всех языках Девяти Миров, которые только знал. Он бил затылком в нагрудник Тора, харкая кровью и желчью, пытаясь укусить его за руки. Это было отвратительное, грязное, выворачивающее душу зрелище. Гордый принц Асгарда, интеллектуал и утонченный маг, извивался в луже собственной крови, рыдая от невыносимой боли и бессильной животной ярости, прижатый к полу человеком, которого он мечтал превзойти всю свою сознательную жизнь. — Я держу, брат. Я держу тебя. Я здесь, — монотонно, как заведенный механизм, повторял Тор, прижимаясь щекой к макушке Локи. По его грязному лицу текли слезы, смывая дорожки пыли и пепла. Он не обращал внимания на то, что ногти Локи сдирали ему кожу до мяса, не обращал внимания на плевки и оскорбления. Он физически ощущал каждую выступающую косточку на теле брата, чувствовал его лихорадочный, обжигающий жар и то, как колотится его сердце, готовое разорваться от тахикардии. Один, с посеревшим, осунувшимся лицом, словно постаревший на тысячу лет за эти несколько минут, дрожащими руками снял остальные кандалы. Каждый раз, когда тяжелый свинцовый браслет со звоном падал на пол, Локи содрогался от новой, сокрушительной волны магического отката. Когда последний браслет был снят с окровавленной лодыжки, Фригга мгновенно наложила на сына заклинание глубокого, экстренного медицинского сна. Зеленое, успокаивающее свечение окутало голову Локи, проникая в его измученный мозг, и его тело резко, как перерезанная марионетка, обмякло в руках Тора. Крики стихли, сменившись жуткой тишиной. Осталось лишь хриплое, прерывистое дыхание со свистом выходящее из прокушенных губ, и тихие, безутешные рыдания королевы. Локи был без сознания, провалившись в спасительную темноту. Но его разум, даже там, на дне небытия, продолжал гореть раскаленной ненавистью. Унижение было тотальным и абсолютным. Он был обнажен, сломлен, выставлен напоказ и прижат к полу грубой физической силой Тора. И Локи поклялся себе, где-то в самых темных, искалеченных уголках своего подсознания, что если он выживет, Тор заплатит. Заплатит за каждую секунду этой унизительной, раздавливающей жалости. Заплатит кровью. Они не понесли его в целительные палаты. Там было слишком много глаз, слишком много длинных языков, которые мгновенно разнесли бы по всему Асгарду весть о том, во что превратился Мясник Мидгарда. Один, несмотря на весь свой шок, оставался политиком. Он приказал перенести Локи в закрытые, давно пустующие покои в восточном крыле дворца, доступ к которым имели только члены королевской семьи и личные, проверенные веками служанки Фригги. Тор нес брата на руках. Локи был невыносимо, пугающе легким. Бог грома, привыкший поднимать многотонные валуны и швырять врагов десятками, едва чувствовал вес этого изломанного тела. И эта легкость была страшнее всего. Голова Локи безвольно откинулась на плечо Тора, черные сальные волосы прилипли к бледному лицу, а с кончиков пальцев все еще капала кровь, оставляя на золотых полах дворца прерывистую красную линию. Когда они уложили его на огромную кровать, застеленную чистым шелком, Фригга выгнала всех, включая Одина. Она позволила остаться только Тору, потому что видела: если она сейчас прогонит старшего сына, он просто сломается, рухнет у дверей и больше никогда не встанет. Начался долгий, кропотливый и грязный процесс лечения. Фригга не могла использовать лишь красивую, мгновенную магию. Раны Локи были пропитаны темной, чужеродной энергией, которая агрессивно сопротивлялась исцелению. Тору пришлось помогать матери промывать глубокие рассечения на спине специальными настоями, от едкого запаха которых перехватывало дыхание. Он своими руками смывал грязь и запекшуюся кровь с тех мест, где плоть Локи была выжжена почти до костей. Тор делал это механически, полностью отключив эмоции, иначе бы он сошел с ума. Он смотрел на хирургически точные шрамы, оставленные скальпелями Другого, на ожоги от скипетра, и представлял, как ломает Таносу хребет. Снова и снова. Как давит его фиолетовый череп своими сапогами. Спустя несколько часов, когда раны были очищены, зашиты и туго перевязаны белоснежными бинтами, а истощенный организм накачан мощнейшими обезболивающими отварами, заклятие сна начало спадать. Трикстер медленно открыл мутные, лихорадочно блестящие глаза. В комнате царил полумрак. Фригга ушла за новыми травами, и у кровати сидел только Тор. Он сидел на низком табурете, сгорбившись, уронив тяжелую голову на сцепленные в замок руки. Его поза кричала о тотальном, раздавливающем поражении. Локи повел плечами. Острая агония притупилась, превратившись в ровный, гудящий фон, но от этого стало только хуже. Разум прояснился. И первое, что он почувствовал, осознав себя в чистой постели, перебинтованным и абсолютно беспомощным, под этим скорбным, разбитым взглядом брата — это жгучий, разъедающий стыд. Стыд мгновенно трансформировался в ненависть. — Насмотрелся? — голос Локи был похож на скрежет ржавого железа. Он попытался приподняться на локтях, но мышцы живота отозвались такой вспышкой боли, что он со свистом втянул воздух и бессильно откинулся обратно на подушки. Тор медленно поднял голову. В его глазах не было ни вызова, ни злости, к которым Локи так привык за столетия их соперничества. Там была лишь мертвая, серая пустота. — Локи... — выдохнул Тор. Одно это слово стоило ему невероятных усилий. — Заткнись, — прошипел маг, его губы искривились в злой, отчаянной усмешке. — Не смей смотреть на меня так. Не смей жалеть меня, ты, тупой кусок мяса. Думаешь, ты победил? Думаешь, сорвав с меня иллюзии и выставив посмешищем перед всем Асгардом, ты доказал свое превосходство? Тор молчал. Он просто смотрел на брата, позволяя ядовитым словам бить по себе. Он заслужил это. Заслужил каждую каплю этой ненависти. — Я выжил там, где ты бы сломался в первый же день! — голос Локи сорвался на хриплый крик, грудная клетка тяжело вздымалась под слоями бинтов, на которых уже начали проступать свежие алые пятна. — Ты ничего не знаешь о боли, Тор! Ты играл в войнушки, пока мне вскрывали череп! А теперь ты сидишь здесь со своим щенячьим взглядом и играешь в спасителя! Я ненавижу тебя! Локи задыхался, его трясло от бессильной ярости. Он хотел ударить Тора. Хотел вцепиться ему в горло, чтобы стереть это невыносимое, удушливое сочувствие с его лица. Но он не мог даже пошевелить рукой. И это осознание собственного физического ничтожества добивало его окончательно. Тишина в покоях стала плотной, осязаемой. Крики Локи впитались в тяжелые бархатные портьеры, оставив после себя лишь хриплое дыхание мага, содрогающегося от фантомных болей и лихорадки. Он ждал. Ждал, что Тор вспылит, как делал это всегда. Ждал, что Громовержец вскочит, опрокинув стул, начнет кричать в ответ, обвинять его в предательстве, в смертях мидгардцев. Локи была нужна эта ссора, чтобы зацепиться за знакомую реальность. Ему был нужен гнев брата, чтобы питать свой собственный. Но Тор не двигался. Он медленно разжал пальцы, опустив руки на колени. Бог Грома смотрел сквозь Локи, словно видел за его спиной кого-то другого. — Ты прав, — голос Тора был настолько тихим, что Локи пришлось напрячь слух. Этот голос был абсолютно лишен жизни. — Я ничего не знаю о той боли, через которую ты прошел у Таноса. Я был слепцом. Самовлюбленным, тупым идиотом, упивающимся своими игрушечными победами. Локи замер. Злая усмешка медленно сползла с его лица. Это было неправильно. Тор никогда не признавал своих ошибок так легко, без споров и драк. Эта покорность пугала мага больше, чем занесенный над головой Мьёльнир. — Что ты несешь? — процедил Локи, сузив глаза. Паранойя забилась в его черепе. — Очередная манипуляция? Думаешь, если будешь потакать мне, я раскаюсь и упаду тебе в ноги? — Нет, — Тор поднял на него глаза. В этих голубых радужках Локи увидел нечто такое, от чего у него по спине пробежал первобытный холодок. Он увидел бездну. — Я не пытаюсь тебя сломать, Локи. Тебя уже сломали. А потом... потом сломали меня. Тор наклонился вперед, тяжело опираясь локтями о колени. Свет от тусклых магических светильников отбрасывал глубокие тени на его лицо, делая его похожим на изваяние древнего, мертвого бога. — Ты спрашивал, почему я заткнул тебя там, в зале? — произнес Локи, пытаясь вернуть контроль над разговором, пытаясь уколоть побольнее. — Потому что, если этот монстр узнает, что Асгарду известно его имя... он придет сюда. И твоя хваленая секира, твой молоток, армия Одина — все это превратится в пепел. Ты не представляешь его мощи. — Представляю, — эхом отозвался Тор. Локи осекся. — Я видел его, Локи, — Тор закрыл глаза, и на мгновение его лицо исказила гримаса такой чистой, дистиллированной муки, что Локи невольно вздрогнул. — Я видел, как его армия уничтожила половину моего народа. Тех немногих, кто выжил после Рагнарёка. Я видел, как он раздавил Хеймдалля. Как он избивал Халка, играючи, словно ребенка. Тор замолчал, сглотнув ком в горле. Его огромные руки снова сжались в кулаки, костяшки побелели. — И я видел, как он убил тебя. Воздух выбило из легких Локи. Он лежал неподвижно, боясь даже моргнуть. Его разум отказывался обрабатывать эти слова. Рагнарёк? Уничтожение народа? Убит? — Ты... лжешь, — прошептал Локи, но в его голосе не было уверенности. Он был магом, мастером лжи, и он знал, как выглядит правда. Тор говорил правду. Каждое слово было пропитано кровью и абсолютной, непререкаемой реальностью. — Ты попытался спасти меня, — продолжил Тор, глядя в пустоту. Слезы, о которых Тор даже не подозревал, снова покатились по его грязным щекам. — Ты попытался ударить его кинжалом. Но он знал. Он поймал твою руку. А потом... потом он сломал тебе шею на моих глазах. А я лежал связанный металлом и не мог даже пошевелиться. Твое тело упало к моим ногам, Локи. Я держал твой труп, пока корабль взрывался. Локи не мог дышать. Паника, липкая и холодная, снова начала сжимать его горло. Он представил это. Представил огромную фиолетовую руку, смыкающуюся на его шее. Хруст собственных позвонков. — Зачем... зачем ты мне это говоришь? — выдавил из себя трикстер, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Потому что я не смог тебя спасти, — Тор посмотрел брату прямо в глаза. — Я подвел тебя тогда. Я подвел всех. Я не целился в голову. И половина Вселенной обратилась в прах по моей вине. Я жил с этим пять лет. Пять лет я просыпался с криком, видя твое синеющее лицо. Тор тяжело поднялся с табурета. Он подошел к кровати и опустился на колени у самого края, оказавшись лицом к лицу с Локи. — Ты называешь это жалостью? — прошептал Тор, и его голос сорвался. — Это не жалость, брат. Это вина. Я смотрю на твои раны и понимаю, что если бы я был лучшим братом... если бы я заметил, что ты падаешь в бездну, еще до Нью-Йорка, до моста... ты бы не попал к нему в руки. Эти шрамы на твоем теле... это мои шрамы, Локи. Мой провал. Локи смотрел на Тора, стоящего перед ним на коленях, и чувствовал, как рушится его собственная, тщательно выстроенная система координат. Всю свою жизнь он строил свою идентичность на противопоставлении Тору. Тор был солнцем — ярким, слепящим, безупречным и непроходимо глупым. Локи был тенью — умной, изворотливой, жестокой. Ему было комфортно ненавидеть Тора за его идеальность. Но тот, кто стоял перед ним сейчас, не был идеальным. Это был сломленный человек, раздавленный собственными ошибками. Бог, который ненавидел себя больше, чем Локи когда-либо смог бы его ненавидеть. Трикстер судорожно сглотнул. В горле пересохло, словно он наглотался песка. Защитные механизмы в его голове вопили, требуя ударить в ответ, высмеять эту жалкую исповедь, использовать уязвимость Тора против него самого. Но когда Локи открыл рот, яд не полился. — И что теперь? — голос Локи был слаб, лишен привычных саркастичных обертонов. Он отвернул голову к стене, не в силах больше смотреть на эти полные скорби глаза. — Думаешь, если ты поплачешь у моей постели и расскажешь мне страшилки из будущего, которого еще не было, мои раны затянутся? Или я прощу тебя за то, что ты притащил меня на суд в цепях, позволил сорвать с меня кожу перед всей этой аристократической падалью? — Нет, — твердо ответил Тор. Он не пытался оправдываться. — Я знаю, что ты мне этого не простишь. И не должен. То, что я сделал там, в зале... Я не думал. Я просто испугался, когда ты попытался меня заткнуть. Я испугался, что потеряю тебя снова. Я хотел, чтобы отец увидел правду. Увидел, что ты не просто предатель, что тебя пытали. — Он увидел урода, — процедил Локи, стиснув зубы. От напряжения швы на его спине угрожающе натянулись, и он зашипел от боли. — Он увидел грязную, сломанную вещь. И ты заставил его это увидеть. В этот момент дверь бесшумно приоткрылась, и в покои вошла Фригга. В ее руках был серебряный поднос с новыми бинтами, исходящими паром отварами и небольшим флаконом, в котором пульсировала густая зеленоватая жидкость. Королева мгновенно оценила обстановку: стоящего на коленях Тора и отвернувшегося, дрожащего от напряжения Локи. Она не стала ничего спрашивать. Ее материнское чутье и без того кричало о том, что между братьями только что произошел тектонический сдвиг. — Тебе нужно выпить это, Локи, — мягко, но тоном, не терпящим возражений, произнесла Фригга, ставя поднос на прикроватный столик. — Это остановит некроз в магических каналах. Будет больно, но это необходимо. Локи даже не пошевелился. Он продолжал сверлить взглядом стену, словно надеясь, что она расступится и поглотит его. Тор медленно поднялся с колен. Он отступил на шаг, давая матери пространство, но не сводил глаз с брата. Фригга присела на край кровати. Она осторожно коснулась щеки Локи своими прохладными пальцами, заставляя его повернуть голову. — Посмотри на меня, сынок, — прошептала она. Локи посмотрел. И в ту же секунду его маска окончательно треснула. В глазах матери не было ни тени отвращения или разочарования. Там была только бесконечная, омывающая боль любовь. И это было страшнее любых пыток Таноса. Пытки он мог вынести, сжав зубы. Любовь, которую он считал потерянной навсегда, разрушала его изнутри. С его губ сорвался жалкий, задушенный всхлип. Локи попытался отвернуться, скрыть свои слезы, но Фригга мягко удержала его лицо в своих ладонях. Она поднесла кубок к его искусанным губам. — Пей. Зелье обожгло горло жидким огнем. Локи закашлялся, его тело инстинктивно выгнулось от спазма. Боль действительно вспыхнула с новой силой — зелье выжигало остатки чужеродной магии из его крови. Трикстер зажмурился, вцепившись побелевшими пальцами в простыни. Тор шагнул вперед, инстинктивно желая помочь, перехватить брата, но Фригга остановила его коротким жестом. — Дай ему время, Тор, — тихо сказала королева, когда Локи, обессиленный приступом боли, снова обмяк на подушках, тяжело дыша. Слезные дорожки прорезали грязь на его бледных щеках. — Он слишком долго был один в темноте. Ты не можешь вытащить его оттуда силой. Тор посмотрел на Локи. На его впалую грудь, на черные синяки под глазами. И в этот момент Бог Грома понял самую страшную вещь. Он не мог изменить прошлое этого Локи. Пытки уже состоялись. Разум уже был сломан. Все, что Тор мог сделать — это попытаться не дать ему упасть еще глубже. Не геройствовать. Просто быть рядом, даже если Локи будет плевать ему в лицо. Ночь тянулась мучительно долго. Воздух в покоях стал тяжелым от запаха трав, пота и скрытой, подавленной боли. Фригга ушла лишь за пару часов до рассвета, убедившись, что лихорадка Локи спала, а зелья погрузили его в тяжелое, полузабытье, не приносящее отдыха, но отключающее сознание. Тор остался. Он пересел в глубокое кресло у окна, положив рядом Мьёльнир. Бог грома смотрел, как за стеклом небо Асгарда медленно наливается свинцовым, холодным светом надвигающегося утра. Сегодня в восемь часов суд продолжится. В голове Тора роились мысли, мрачные и тяжелые, как могильные плиты. Что скажет Один? Всеотец увидел раны, услышал имя Таноса. Сможет ли он перешагнуть через свои законы, через гордость монарха, чтобы пощадить сломленного сына? Или политическая необходимость, жажда крови разъяренной толпы и аристократов перевесит, и Локи отправят гнить в подземелья, где его искалеченный разум окончательно погрузится во тьму безумия? Шорох со стороны кровати вырвал Тора из раздумий. Локи не спал. Его глаза, обведенные глубокими черными тенями, смотрели в потолок. Взгляд был пугающе осмысленным и холодным. Зелье подавило агонию тела, позволив разуму вынырнуть на поверхность. — Восемь утра, — хрипло, едва слышно произнес Локи, не поворачивая головы. Голос скрипел, как старое дерево. — Тебе пора надевать свои парадные доспехи, брат. Толпа ждет продолжения шоу. Тор не пошевелился. Он продолжал смотреть на профиль трикстера. — Я не позволю ему запереть тебя в темнице, — глухо, но с железобетонной уверенностью ответил Тор. — Если придется, я заберу тебя на Землю. Или мы уйдем в другие миры. Но я не дам бросить тебя в клетку. Больше никогда. Уголок губ Локи едва заметно дрогнул в горькой усмешке. — Какой благородный порыв. Герой спасает монстра от правосудия, — яд в его словах был привычным, но сейчас он звучал скорее по инерции, лишенный прежней жгучей ненависти. Локи был слишком опустошен, чтобы ненавидеть в полную силу. — Один не отпустит меня. Ты это знаешь. Для него я бракованный инструмент, который еще и сломался окончательно. От таких избавляются. — Отец видел твои шрамы. Он понял... — Он понял лишь то, что я слаб! — рявкнул Локи, резко повернув голову к Тору. Его глаза снова вспыхнули лихорадочным огнем. Внезапное движение отозвалось болью, заставив мага скривиться. — Для Всеотца нет ничего хуже слабости. Я позволил себя сломать. Я не умер на столе для пыток, не вскрыл себе вены, а позволил превратить себя в марионетку. Для царя Асгарда это худшее из предательств! Тор тяжело поднялся с кресла. Его шаги по ковру были бесшумными. Он подошел к кровати и посмотрел на Локи сверху вниз. В тусклом свете раннего утра Тор выглядел огромным, как гора, но в его позе не было угрозы. — Ты не слаб, Локи, — произнес Тор, и каждое его слово было тяжелым, как кусок уру. — Ты пережил то, от чего сломался бы даже я. И ты прав. Один может не простить. Аристократы могут требовать твоей крови. Мне плевать на них всех. Бог Грома наклонился ближе, упираясь руками в край матраса. — Я потерял тебя в будущем. Я видел, как твое сердце остановилось. Я не позволю этому повториться в этой реальности. Даже если мне придется воевать со всем Асгардом. Локи замер. Он смотрел в глаза Тора и искал там ложь, жалость, высокомерие. Но он видел лишь фанатичную, пугающую одержимость человека, который пережил конец света и цеплялся за единственного выжившего призрака своего прошлого. Этот Тор был сломан не меньше самого Локи. Они оба были искалеченными обломками вселенной, которая еще даже не рухнула. Маг медленно отвел взгляд. Он не сказал ни слова благодарности. Он не мог. Его гордость, истерзанная и кровоточащая, все еще цеплялась за остатки вражды. Но в глубине души, под слоями боли и паранойи, что-то дрогнуло. — Помоги мне сесть, — процедил Локи сквозь зубы. — Я не предстану перед судом Одина лежа в постели, как умирающая девка. Тор кивнул. Он аккуратно, стараясь не задеть забинтованные участки, подсунул свои огромные руки под спину Локи, помогая ему принять вертикальное положение. Каждое движение сопровождалось сдавленным шипением трикстера. Рассвет над Асгардом окончательно вступил в свои права. Золотые лучи пробились сквозь окна, освещая двух братьев. Один из них был покрыт свежими, кровоточащими ранами, другой — невидимыми шрамами мертвой вселенной. Им обоим предстоял суд. И ни один из них не знал, чем он закончится. Но теперь они встретят приговор не как палач и жертва, а как двое проклятых, связанных одной цепью боли.