Сжимая руку

— Так и думал, что ты здесь, — произносит Антон, садясь на корточки рядом с Арсением. Удивительно ласковое сегодня море еле касается носков двух пар практически одинаково массивных кроссовок: обычных, просто модных, и ортопедических, тоже модных, но с амортизацией пятки, «перекатом» в районе пальцев и дополнительно расширенной передней частью стопы. Арсений долго на них плевался, принципиально не желая переходить с привычной плоской обуви на такую волшебную из-за страха неудобства и просто других вкусов, практически разругался с врачом, но в конце концов привык и теперь надевает их на улицу постоянно и имеет даже не одну пару. Другое остаётся на съёмки и ходьбу в поезде-отеле-бассейне. — У тебя уже закончились процедуры? — он смотрит только на линию горизонта, но чувствует ответную улыбку и кивок. — Я здесь сижу где-то полчаса, залипаю. Море такое красивое. — А знаешь, что ещё красивое? Арсений хихикает, прекрасно зная, что последует дальше. Ему об этом говорят каждый день по два или три раза, и речь даже не о поклонниках или коллегах. Точнее, речь об одном коллеге, самом важном и нужном. — Я? — Нет. Небо красивое, деревья красивые, облака красивые. А ты прекрасен, — отвечает Антон, а Арсений внутри себя тихо тает от этих слов. Так сильно хочется поцеловать его, до смерти хочется, но нельзя — публичный пляж всё-таки, случайные прохожие такое не поймут. А жаль. Хотя им, на самом деле, повезло уже на этапе времени для отдыха-лечения, поскольку в марте практически нет молодых людей и подростков, сплошные пенсионеры, а потому их не узнаёт каждая на свете собака. Конечно, подходят изредка, здороваются, фоткаются, автографы просят (как без этого), скорее всего, кто-то уже написал в соцсетях о том, что Антон Шастун и Арсений Попов вместе в санатории тусуются, но на это всё так похуй. Они не делают ничего провокационного, разве что живут в одном номере, ведут себя как друзья и никому не мешают. Остальное — мелочи. Арсений поворачивает голову и на несколько секунд залипает. Антон красив, хоть и не всегда признаёт это. У него изящный прямой нос с умилительной родинкой на самом кончике и мягкие пухлые губы, целовать которые поначалу было неудобно, но сделать этот процесс приятным и ненапряжным удалось довольно быстро. У него кучевое облако на голове и потрясающие глаза-хамелеоны, способные кардинально поменять цвет при определённом освещении. У него солнечная улыбка и в целом очень выразительная мимика. У него идеально сбалансированное телосложение — части тела длинные, но не слишком худые, и Арсений с этого откровенно кайфует, даже несмотря на ответные ворчания. Антон красив абсолютно во всём, особенно в характере. Он внимательный, добрый, тактичный, мягкий, энергичный, смешной, эмоциональный и много какой ещё. Человек-мультик во всём разнообразии жанров: романтика, приключения, психология, эротика, юмор. Но главное, что трогает в нём: принятие и участие. Антон ради Арсения и в круглосуточную аптеку в час ночи за антибиотиками, чтобы заглушить такие ненужные в туре обострения остеомиелита, и экстренно в больницу сразу по приезде в Москву, и за свой счёт составить компанию в санатории в марте, когда уже тепло, но недостаточно для полного кайфа. Антон любит и любит красиво, по крайней мере, для Арсения. Ему не нужны киношные жесты, от которых всегда в восторге героини мелодрам, достаточно того, что есть. Арсений тоже любит и старается любить не хуже. Хоть, по словам Антона, ему с запасом хватает чужой нежности, заботы, поддержки, шуток и задушевных разговоров по вечерам, всё равно создаётся впечатление, что чего-то не достаёт. Из-за этого в голову лезут всякие мысли, разгоняются загоны, вспоминаются не самые приятные моменты жизни, когда мама жаловалась на несамостоятельность и косячность. Не хочется сидеть у кого-то на шее и только лишь «вдохновлять на подвиги». Именно поэтому Арсений всех врачей, лекарства, специальную обувь, больничный стационар, операции и билеты оплачивает из своего кармана. Если он физически не может встать и нормально дойти до кассы, даёт Антону карточку и просит оплатить ей. В крайнем случае переводит нужные суммы. Антон бесится, говорит, мол, не обязательно всё компенсировать, тем более здоровье, эти траты вообще можно считать подарком. Однако Арсений непреклонен, и вдобавок ещё покрывает все расходы на еду и бензин за обоих. Он придвигается ближе и, оглянувшись по сторонам, берёт прохладную из-за погоды и колец руку в свою, переплетая пальцы. Тактильность с этим человеком растёт в геометрической прогрессии, что Арсений склонен считать одним из признаков любви, как человек театра доверяя Станиславскому. Для него жажда прикосновений есть жажда почувствовать кого-то очень нужного рядом, лишний раз убедиться в его реальности. Это тянется ещё с детства: мама всегда была готова стерпеть любой силы хватку на руке, гладила по голове во время отходняка от наркоза, один раз даже взяла тогда уже двенадцатилетнего мальчика на руки, как младенца, и несколько минут укачивала, чтобы унять тревогу перед важной операцией. Иногда Арсений думает о параллельном мире, где он полностью здоров. Возможно, тогда бы можно было чаще ездить в туры, заряжать зрителей и заряжаться от них самому. В телевизионной «Импровизации» его бы не боялись ставить в шокеры, вращающуюся комнату и мышеловки (в них в принципе бы ставили). Коллег не беспокоил бы каждый его акробатический выебон. Съёмок в кино было бы больше. А может, он бы и вовсе остался в театре, отложив импровизацию на случай косячных и «зелёных» спектаклей. Последний вариант Арсению, однако, не нравится — там нет его личного солнца по имени Антон Шастун, которое прямо сейчас осторожно поглаживает тыльную сторону ладони большим пальцем. — Антон, — услышав умиротворённое «м?», Арсений прикрывает глаза, — а в том мире, где у меня нет всей этой тучи диагнозов, ты меня тоже любишь? — Конечно, Арс. Мне кажется, что я люблю тебя во всех мирах, где ты есть. А если тебя нет, то ты мне снишься и я всё равно тебя люблю. Или я тебя выдумываю, — в чужом голосе слышится лёгкая улыбка, прекрасно дополняющая приятный шум воды, маленькими волнами бьющейся о землю. — Здесь прохладно, а у тебя руки холодные. Пошли в номер? Погреемся, а потом на ужин. Арсений открывает глаза, поворачивается к Антону, и чуть не слепнет от неприкрытого обожания на его лице. Он никогда не понимал, за что его можно любить. Хотеть — да, влюбляться — да, но совершенно искренне любить, особенно в романтическом плане, — почему и зачем? У него противный упёртый характер, хрупкое здоровье и суетливость. А ещё, по мнению Серёжи Матвиенко, нереальный талант доебаться даже до мёртвого. И каким-то образом он умудрился очаровать и удержать возле себя одну Алёну и одного Антона. Хоть бы поделились секретом, можно было бы к себе применить. А ведь кто-то реально считает, что Арсений слишком самоуверен и чуть ли не нарцисс. Наивные. Он всю жизнь прожил в сомнениях и страхах. И продолжает жить там, иногда выбираясь наружу благодаря Антону. — Пойдём. Море белой пеной облизывает небольшие гладкие камни, забирает самые маленькие с собой. Меняет рельеф берега под себя. Прямо как одна большая болезнь подтачивает здоровье и жизнь своими маленькими спутниками. *** Он выходит из ванной, чуть хромая — одна нога наступает лишь на пятку, а не на всю стопу, чтобы ненароком не занести какую-нибудь заразу в уже не первый и не пятый месяц заживающую рану на пальце, который только недавно гноиться перестал. На своей стороне кровати Антон безразлично листает что-то в телефоне, но, услышав приближающийся шорох, сразу откладывает его на тумбочку рядом и обращает всё внимание на Арсения: как он садится на самый край, как открывает ящичек «специально для ноги», как достаёт оттуда ножницы, рулон пластыря, упаковку марлевых салфеток и йодовый раствор, как кладёт всё это возле себя, как закидывает стопу на бедро, разглядывает рану. Выглядит более-менее прилично, хотя могла бы быть и поменьше. Пальцы привычно ощупывают кость с двух сторон. На месте, ничего не разъело. Отрезать две полоски пластыря, длинную и примерно вполовину покороче. Достать салфетку, приложить к коже сбоку. Налить немного раствора прямо в рану. Прижать салфетку, закрепить её края между пальцев. Отклеить защитный слой длинного кусочка пластыря, обернуть его вокруг пальца с салфеткой, коротким аккуратно укрыть дырку сверху. Пригладить. Настолько обычные действия, что давно делаются на автомате. Раньше процесс был сложнее, там была мазь, которую предварительно желательно погреть, иначе она из тюбика будет часами вылезать, был бинт, за которым нужно следить, дабы не перетянуть. Однако врач, тот самый предложивший волшебные кроссовки, решительно отверг старые методы. По его мнению, рану нужно сушить йодом, а не размягчать мазями, а обычный бинт лучше заменить самоклеющимся или вообще пластырем. Пока эти рекомендации работают довольно эффективно, так что Арсений не жалуется. Антон всё это время молчит. Раньше подобное сильно напрягало, хотелось сначала как-то отвернуть его или закрыть ему глаза, потом — заполнить непонятную тишину разговорами. Сейчас так даже уютнее. Свои проблемы с ногами Арсений в офисе долго не афишировал, о них знали только он да Серёжа с Антоном Захарьиным. Страшно всё-таки наткнуться на непонимание, подвести коллег и проект в целом. Его вполне могли выгнать из команды к чертям, дабы не возиться с вечно проблемным, пусть и трудолюбивым человеком. Но в итоге не выгнали и даже поддержали. Возможно, благодаря Антону Шастуну. Он из воронежской части команды узнал обо всём первым и совершенно случайно: как-то раз был у Арсения в гостях и увидел испачканные кровью носки и маленькие яркие следы, тянувшиеся за ними по полу. Испугался знатно, запереживал, порывался вызвать врача. Пришлось рассказывать всё от начала до конца. Антон тогда чуть смутился, кивнул и отныне был единственным, кто спрашивал о самочувствии его самого и отдельно ноги после каждого концерта, мотора, съёмочного дня в кинопроектах, мероприятия, трансляции. Заходил чаще, подвозил, если было по пути (потому что «убьёшь ещё ноги свои»). А потом постепенно их общение уходило в более личные темы и взаимодействия. Антон интересовался, как дела у Алёны и Кьяры, поддерживал во время ссор с женой, много говорил по мелочам и на философские темы, смеялся, освещая собой хмурые дни, обнимал наедине и просто касался на публике, без слов напоминая: я здесь, всё хорошо. Позволял невзначай и по-дружески, но очень искренне заботиться о нём, давать советы, поднимать настроение тупыми («блять, Арс, ты один из самых умных людей, которых я когда-либо знал, в смысле тупыми?!») шутками и каламбурами, поздравлять с праздниками не только его, но и его родителей, мысленно благодаря их за такого сына. А ещё, самое главное, он по возможности давал руку. Ворчал, мол, ты мне пальцы сейчас сломаешь, однако терпел любую хватку. Святой человек. Правда, такая идиллия не могла длиться вечно, и она сломалась в тот самый злополучный день, когда всё разом пошло по пизде. Семнадцатое марта две тысячи восемнадцатого года. Утром позвонила Алёна, чтобы сообщить о решении подать на развод, по пути в «Главкино» стопа распухла и начала больше напоминать эллипсоид, чем нормальную часть тела, уже в гримёрке они с Антоном договорились вместе поехать в больницу, на съёмках удар по голове только усилил разрывавшую череп боль, а также произошло знакомство с Ирой, девушкой человека, совсем недавно уверявшего в своей свободе от отношений. Ещё и приступы начались прямо во время всеобщего веселья. Благо, несильные, для окружающих незаметные, но без нужных рук они ощущались гвоздями на крышке гроба. В мучительном ожидании (потому что упёртый Арсений хотел ехать только с Антоном) Серёжа развлекал как мог, вышел в эфир, шутил, терпел ненавистный ими обоими сигаретный дым. Чуть позже подключился Журавль, почти развеселил песней, а потом случились слова про другой отель. Они стали молотком, который забил всё, что только можно. Конечно, потом Антон объяснил, что это было отмазой, дабы его тем вечером никто не искал, а задержался в итоге из-за Стаса и Иры, решивших свалить срочные дела и претензии именно в этот момент. Но Арсению почему-то не сообщил, и он с опухшей от событий и неприятных мыслей головой просто ушёл из кадра. После окончания эфира они с Серёжей сразу поехали в больницу. Примерно на середине пути встали в пробку, а там позвонил Антон. Арсений изо всех сил пытался не орать и не наезжать: не имел ни права (в конце концов, они были простыми друзьями), ни желания. Нормально поговорить они смогли только на следующий день, когда Антон пришёл в больницу лично в часы посещения, извинился раз, наверное, сто, принёс любимых фруктов, объяснил в подробностях про Иру, подругу, согласившуюся (не за бесплатно, конечно) играть на публику роль его любимой девушки, про дела и претензии, задержавшие на два или три часа, про оставленный в этой всей суматохе телефон. Арсений рассказал о своих чувствах и ощущениях. Они эмоционально остыли, поняли друг друга, и отныне этот день для них как напоминание: быть на связи, не накручивать себя и ничего не скрывать. Однако встречаться они начали только через год. Антон двигается со спины ближе и обнимает за талию. Укладывает голову на плечо, тыкается носом в шею и опускает одну руку ниже, к ноге. Обхватывает второй палец, делает полукруг по линии почти слившегося с кожей шва. Проводит по первой плюсневой, уходит чуть правее на пяточную сбоку — единственное чувствительное место на стопе. Прикосновения слегка щекотные там, но приятные, успокаивающие. Идёт вверх, забирается под колено, ощупывая еле заметные шрамы от гипса времён перелома пятки. Чуть отстраняется, через бедро перебирается на поясницу. Аккуратно очерчивает горизонтальный, самый первый и уже давно белый, шов, а потом — вертикальный, намного более новый и кое-где ещё красный, хотя ему тоже немало лет. Чуть касается губами шеи. Тихо признаётся в любви. Арсений верит. Они ссорились и мирились, но всегда были вместе, если не физически, то хотя бы психологически. Помогали, поддерживали, заботились, касались, целовали, успокаивали, веселили. Любили. Несмотря ни на что. Арсений надевает носки, неторопливо убирает медицинские принадлежности в ящик и, обернувшись, с улыбкой трётся носом о нос Антона. Ему, наверное, ни с кем и никогда не было так хорошо. — У тебя во сколько процедуры завтра? — спрашивает Антон, его глаза хитро блестят. — В десять ванны. А что? — Арсений подозрительно щурится, изо всех сил пытаясь сдержать смех. — Да я просто подумал попозже на завтрак пойти, поваляться с тобой подольше… Смех всё-таки вырывается наружу. — Вот это ты ленивец, конечно, — наигранно возмущается Арсений, хотя уже давно к этому привык. Они всё-таки живут вместе и регулярно проходят столкновение режимов дня. Арсений встаёт рано и постоянно что-то делает, ебланить ему сложно, даже если очень хочется. Антон же способен полдня провести в кровати, что-то смотря или читая в телефоне, нужно просто дать ему возможность. — Давай, но только потом я буду тебя по всей территории выгуливать. — Мы и так каждый день часами гуляем, — Антон закатывает глаза, поддерживая маленькую игру эмоций. На самом деле, им нравится делать вместе то, что не любится, — так даже веселее и романтичнее. — Погуляешь ещё немного. А то ходишь, блин, раз в три тысячи лет, а потом жалуешься и на ноги, и на поясницу, и на всё на свете. Движение — это жизнь, между прочим. Вместо ответа — поцелуй. *** Арсений аккуратно выбирается из сладкого плена родных объятий и тёплого одеяла. Кровать двуспальная и изначально была застелена одним одеялом, но совсем скоро на неё решили периодически перетаскивать ещё и со второй, односпальной. Антон всё продумал: заранее выкупил трёхместный номер, договорился с администратором размещения, чтобы их вместе поселили туда, потому что, цитата, «я его знаю, он с обычной скатится во сне, сломает что-нибудь, я большую для него и взял, а мне обычной хватит». Но на самом деле схема их проживания одновременно проще и сложнее: засыпают они вместе на «Арсеньевской» кровати, утром Антон убирает одно одеяло на «свою» и отдыхает там днём, когда больше никого нет и в любой момент может прийти горничная убираться. В принципе, можно было забить хуй, но лишняя осторожность, особенно известным медийным персонам, никогда не помешает. Арсений тратит всего пару минут на поссать (возможно, не будь всех болячек, он бы тратил на это меньше времени) и проходит к кровати, передвигаясь в темноте почти наощупь. На часах телефона два ночи. Он садится на самый край, берёт в руку стакан воды, делает пару глотков, ставит обратно. Только-только разжимает пальцы на стекле, как чувствует растекающуюся по стопе боль. Её сложно описать словами. Она будто жжёт и колет одновременно. От неё невозможно избавиться, получится только перетерпеть. Она приходит сама по себе и совершенно не зависит от времени суток, физической активности, погоды, общего самочувствия и прочих условий. Она перекрывает мысли и чувства, с ней сложно говорить, внимательно слушать и смотреть, даже дышать. В этот момент боль — это всё человеческое существо, вся его реальность. Мышцы ног и рук сильно напрягаются и дёргаются, стакан падает на пол. Не разбивается, но разливает всё содержимое. Тело расслабляется, приступ заканчивается и наверняка вернётся в ближайшие минуты. А внутри по непонятной причине что-то ломается, словно хвостик капли принца Руперта, отчего эмоции мельчайшими осколками разлетаются в разные стороны с ужасающей скоростью. Арсений упирается локтями в колени, прикрывает ладонями лицо, пытаясь успокоиться, но организм уже не остановить. Его захватывает тревога, и он начинает плакать. Тихо, лишь иногда шмыгая носом, параллельно морщась и напрягаясь от новых вспышек боли. В полумраке номера видно пятно на ковре, которое, скорее всего, утром уже исчезнет без следа. Сзади беспокойно — скоро проснётся — сопит Антон. Арсений тянет руку к платку на тумбочке и высмаркивается, чтобы перестать гонять сопли и начать хотя бы немного дышать. Снова опускает взгляд. Однажды он окончательно всех подведёт и доведёт. Приступами боли, вечными воспалениями, незаживающими ранами, шрамами, которые постоянно приходится так или иначе скрывать, частыми больницами, санаториями. А если он окончательно останется без ноги? Словит какой-нибудь рак, ногу отрезать придётся, как когда-то в далёком детстве дважды обещали врачи. И тогда вся команда останется без любимого дела. Без импровизации. Потому что их четвёрка, Арсений понимает, находится в идеальной гармонии, вытащишь одну деталь, и всё посыпется. Это неизбежно. Нужно было послушать родителей и идти в экономисты, там хотя бы сидеть постоянно нужно. Он слышит лёгкий шорох и в следующие секунды чувствует молчаливое прикосновение к плечам и тёплое дыхание у шеи. Антон любит его, такого проблемного. Любит, но почему и зачем? На него же нужно тратить кучу нервов, времени, денег, он очень тревожный и требовательный, и вообще, ну его нахуй, ещё тур пару раз сорвал, пришлось перенести некоторые концерты на другие даты. Всем известно, что личная жизнь Арсения Попова держится в строжайшем секрете, эта тема была и остаётся табу. О (бывшей) жене и дочери не упоминается ни в одном интервью, про нынешнего партнёра тоже ни слова, хотя интернет действительно догадывается. Но мало кто предполагает, что его главная тайна — это здоровье и, соответственно, полная история жизни. Благо, пока удаётся создавать впечатление если не полностью, то в целом здорового человека. Иначе замучали бы совершенно не нужной жалостью. Да, в том самом параллельном мире наверняка всё хорошо. Там Арсений родился без спинномозговой грыжи, сопровождавшейся небольшой шишкой на пояснице. Он не обмякал периодически у мамы на руках, его не оперировали спустя несколько месяцев. В годовалом возрасте у него не было патологического перелома первой плюсневой кости из-за опухоли, которую изначально приняли за рак и из-за которой хотели отрезать стопу. Он заговорил не в четыре года, а намного раньше. Ему не пророчили обучение в спецшколе. Он не провёл практически весь первый класс с гипсом на ноге после перелома пяточной кости на той самой проблемной ноге, сломавшейся из-за опухоли, которую тоже приняли за рак и от которой тоже хотели избавиться отрезанием стопы. У него не было освобождения от физкультуры, ставшего одной из причин неприязни одноклассников. Он не потерял примерно треть школьной жизни в поездках в больницы. У него спинной мозг не цеплялся дважды за оставшийся с младенчества жирок в районе поясницы, немного, почти незаметно даже выпирающий с наружней стороны. Не цеплялся так, чтобы натянуться, словно струна гитары, и подвергнуть риску отключиться всю нижнюю половину тела. Ему не оперировали это, потому что нечего оперировать. В параллельном мире у Арсения чувствительная стопа, которая болью сразу сообщает о проблемах, не доводя их до воспалений, гноя или даже некроза. У него раны заживают быстро, как на собаке, а не так, чтобы их приходилось ждать год, регулярно консультируясь с врачами. Он спокойно ходит по дому, песку, камням, а иногда даже, если настроение есть и погода позволяет, асфальту босиком, не волнуясь, что в рану попадёт какая-нибудь гадость и всё пойдёт по пизде. Там у него нет ебучего остеомиелита, периодически покушающегося на кости пальцев и однажды даже разрушившего одному из них фалангу настолько сильно, что её пришлось ампутировать. Нет необходимости в некоторых ситуациях передвигаться на коляске или с помощью костылей. У него ноги одинакового размера и подбор обуви не занимает полдня. В конце концов, его на данный момент проблемная стопа выглядит по-человечески, а не с синими деформированными ногтями (грибка нет — проверял тысячу раз) и подогнувшимися пальцами разной формы. А ещё в параллельном мире у Арсения нет приступов. Нет боли, от которой в детстве он кричал, плакал и выгибался всем телом, которая тогда могла длиться неделю без единого перерыва, мешая сну, учёбе и хобби. Там он никогда не таскал обезбол на экзамены и контрольные, чтобы написать хотя бы немного, а лучше — всё и хорошо. Он не боится сорвать выступление лишним движением, напряжением или лёгкой сутулостью, потому что держать тело прямо в такие моменты — особенно сложный квест. Ему не приходится чувствовать уколы совести, когда раз в триста лет боль приходит на концертах, притом в самый одновременно подходящий и неподходящий момент — на игре «Куклы» — и мешает взаимодействиям со зрителем, делая тело практически каменным (иначе делать вид, что всё в порядке, не получается). Он засыпает сразу. Он чувствует себя сильным и полноценным. В параллельном мире у Арсения нет розовой справки, которая, конечно, даёт некоторые плюшки, но в первую очередь сообщает о статусе инвалида детства третьей группы и о вечных проблемах со здоровьем. Он никогда не знал о ежегодных комиссиях МСЭ и не пользовался хорошим расположением к себе председателя областного ВОИ, чтобы взрослую группу дали сразу навсегда и не пришлось продолжать мучения. У него не было душевных метаний по поводу выбора жизненного пути из-за ощущения недостижимости сценической мечты. Он не делал упор на интеллект и академические знания лишь для того, чтобы получить «нормальную профессию» и работать хоть в коляске, хоть на больничной койке. Он наверняка поступил в театральный с первой попытки и без осторожного «вы очень талантливый молодой человек, но мы не готовы брать ответственность за ваше здоровье». Учился и сдавал сессию спокойно, не было больниц и необходимости договариваться с преподавателями. Работал без проблем и отменённых спектаклей. В параллельном мире точно всё хорошо. Да, Арсений понимает, что ему невероятно повезло, что многие люди с таким заболеванием прикованы к коляскам или кроватям, не могут ходить и всю жизнь носят памперсы из-за проблем с тазовыми органами, а он не просто не выглядит инвалидом, так ещё и заработал себе известность как актёр и импровизатор, может без проблем оплачивать себе врачей и операции, более-менее спокойно выступать на сцене, сниматься в кино, заниматься благотворительностью, публично поддерживая проект «Время жить» и анонимно жертвуя деньги в фонд «Спина бифида». Но было бы гораздо лучше с абсолютно здоровым телом, конечно. Нет предела совершенству, как говорится. Жаль, что сейчас единственный выход — это минимизировать различные сопутствующие болячки. Вылечить основную болезнь невозможно. — Арс, ну ты чего? — шепчет Антон, слегка прикасаясь губами к шее, щеке и виску. Сердце, растрогавшись, разрывается на кусочки. Ему бы, такому хорошему и талантливому парню, нормально работать, собирать любовь фанатов и возвращаться домой к здоровой красивой девушке, хоть к той же Ире, а он перенёс все возможные съёмки и сейчас находится в санатории с инвалидом Арсением. — Что случилось? Арсений качает головой. В макушку понимающе утыкается кончик чужого носа. Ногу снова простреливает боль, тело напрягается. Он почти вслепую находит ладонь на плече и сильно сжимает пальцы, как бы пытаясь нейтрализовать неприятные ощущения в тёплой и мягкой коже. Через пару секунд становится легче, и Антон перехватывает пальцы Арсения, аккуратно сплетает их со своими. — Нога болит, — жалуется тот, дует губы. Потому что с Антоном можно ненадолго побыть слабым и маленьким. С ним в принципе всё можно. — Как там твоя мама говорила? — он тянется к бедру проблемной ноги, чуть поглаживает. Боль снова вспыхивает, но, благо, через пару секунд утихает. — У комарика боли, у мухи боли, у таракана боли, а у Арсюшки заживи, — целует затылок. Арсений смеётся. Когда-то давно мама по его просьбе перестала трогать бедных «друзей» в этой присказке и начала перечислять всяких противных насекомых. Иногда до сих пор так делает. Однажды об этом узнал Антон, когда был у них в гостях в Омске, и всё. Вроде как детство прошло, Арсений уже давно взрослый и без пяти минут замужем, но всё ещё изредка становится мальчиком Арсюшкой. — Знаешь, Шаст, — произносит он некоторое время спустя, — мне просто как-то страшно, наверное. Фактически, часть наших проектов держится на том, что я до сих пор на ногах. И эти проекты импровизационные, то есть касаются нашего основного рода деятельности. Для меня, конечно, ещё и актёрская работа очень важна, чуть ли не на первом месте, но там уже чисто мои проблемы. А вот те же «Истории» и концерты, если я вдруг навсегда потеряю возможность ходить, посыпятся у всех. Я подведу и тебя, и Серёгу, и Диму, и в принципе остальных, кто работает с нами. Но в первую очередь вас. Я никогда себя за это не прощу, — последние слова Арсений проговаривает почти шёпотом. Антон перебирается к боку, чтобы им было удобнее смотреть друг на друга, захватывает обе руки в свои и легко касается губами пальцев, костяшек, внешней и внутренней стороны ладоней, запястий. Сам он — живая нежность, как поцелуи в шейку, как песня Максим, как бархатное постельное бельё. Как то, что хочется однажды обнять и больше никуда не отпускать. Эмоциональная душа хочет, но рациональный мозг понимает проблематичность этого желания. Любящее сердце с ним соглашается. — Арс, ты прав, мы без тебя никак, ты — неотъемлемая часть нашей команды, и я рад, что ты это понимаешь, — Антон своей мягкой улыбкой греет охладевшие от тревоги внутренности. — Но это не значит, что мы в случае чего не найдём выход. В «Громком вопросе» ты продолжишь участвовать, как и раньше, придумаем какой-нибудь крутой формат, где нужно будет только сидеть и мы сможем по-прежнему играть импровизацию, вместо Лизы в «Цитаты» посадим, в конце концов. Я и Серёжа сто процентов сами организуем этот мозговой штурм, Дима быстро присоединится, а у Стаса не останется выбора. Так что ты не переживай, мы тебя не бросим. Ты никого не подведёшь. Арсений улыбается в ответ. Тревога медленно отступает. Они действительно вместе всё придумают и преодолеют. Ведь они — нерушимая «алмазная» четвёрка умных и талантливых людей. — Спасибо, Антон. Я тебе верю. В стопу снова врывается боль, заполняя собой всё пространство (и мозг), одна рука падает на колено Антона, скребёт его чуть отросшими за время отдыха ногтями. Другую руку обхватывают с двух сторон, давая сжать пальцы так сильно, насколько это нужно. В какой-то момент мышцы устают сжимать, но приступ не даёт отпустить, крепко держит тело в одном положении. Сбоку еле слышно шипят, но ничего не говорят. Облегчение не заставляет себя долго ждать. Арсений иррационально сильно чувствует защиту. Казалось бы, всё привычно, ничего не угрожает, но ощущать себя в безопасности в подобные моменты почему-то очень важно и нужно. Как будто напоминание о том, что он не один и рядом есть человек, готовый протянуть руку помощи. Во всех смыслах. Арсений начинает аккуратно поглаживать чужие пальцы, прогоняя дискомфорт от собственных действий, а затем целует его, вкладывая в движения губ и языка свои чувства и эмоции в полном объёме. Снова говорит «спасибо», но уже без слов, потому что они не нужны. И так хорошо, и так понятно. — Антон, я тебя люблю, — произносит он, отстранившись буквально на пару секунд, прежде чем налететь на залипательную линию челюсти, а далее перейти под подбородок и к кадыку, ключицам. Смотрит на лицо Антона, тот довольно жмурится, своей широченной улыбкой обнажает зубы и совершенно не беспокоится. Уже давно не пугливый воронежский котёнок, который и на метр не подпустит мужчину к своему телу, а московский кот, который любит внимание своего «хозяина» ко всем частям себя: физической, психологической, духовной. Но ещё больше он любит самого «хозяина» и делает это так, будто не может иначе. Арсений тоже не может не любить Антона. — И я тебя, Арс, люблю. — Я хороший? — Да, ты самый лучший. Ладно, возможно, в параллельном мире у Арсения всё хорошо. Но зато здесь у него есть родной человек, который будет рядом и чью руку всегда можно сжать. И это правильно, да.