убей меня своей любовью

– Ты меня любишь? Как часто Такемичи слышит этот вопрос? Он уже сбился со счета. – Да. Конечно. Несомненно. По-другому быть не может. Майки удовлетворяет этот ответ, и он обнимает своего Такемучи, утыкается носом в беззащитную шею и чуть ли не мурлычет. Такемичи поглаживает его по голове, обнимая одной рукой, и, закрывая глаза, старается не думать о том, что могло бы быть. Потому что его место здесь, с Майки, в мире, где все живы, где все здоровы, счастливы, смеются и улыбаются, плачут, живут как все другие люди. Где Майки любит Такемичи, а Такемичи любит Майки. Иначе и быть не может, жить по-иному нельзя, и хорошо, что он вовремя это понял. Майки теперь совсем другой, более спокойный, более счастливый. Он касается Такемичи каждый удобный и неудобный случай, обнимает его на людях, держит его за руку и невзначай целует в щеку. Такемичи смущенно улыбается, отводит глаза, краснеет и бормочет что-то протестующее, что Майки всегда игнорирует. И Такемичи всегда вытирает чужую кровь с бледных костяшек пальцев, убирает налипшую с потом челку с черных, как бездна, глаз, и старается не смотреть на кровавое месиво, что раньше было человеком. Человеком, который посмел посмотреть на его Такемучи как-то не так, или что-то сказать, или дотронуться. Иногда Такемичи все-таки позволяет себе бросить быстрый взгляд на Санзу, протирающего пыточные инструменты, и братьев Хайтани, которые методичными, уверенными движениями избавляются от очередного трупа. – Ты любишь меня? – спрашивает Майки и смотрит на него так пронзительно и пристально, что Такемичи становится не по себе. Санзу замирает и, прищурившись, бросает на них короткий взгляд. Братья Хайтани где-то позади, Такемичи их не видит, но слышит, что они тоже замерли, даже дыхание задержали. – Да, – выдыхает он, и Майки улыбается, так счастливо и радостно, по-детски, что сводит спазмами живот, и Такемичи чувствует сухие, обветренные губы на своих, видит, как Санзу убирает металлические орудия в ящик, и слышит, как братья уносят мешок с человеческим телом. – Ты любишь меня? – спрашивает Майки, сидя на диване в их неуютно огромной гостиной. Такемичи набрасывает на него и на себя теплый плед. – Да, Майки, очень, – и тянется к нему, целует в уголок губ и совсем-совсем не сопротивляется, когда его собственнически, даже немного больно, прижимают к себе. Майки замолкает и продолжает смотреть какое-то неинтересное шоу по телевизору, но, видимо, сейчас ему совсем недостаточно его ответа, и он опять спрашивает: – Ты все еще ее любишь? Такемичи сразу понимает, о ком он. Любит ли он Хину? Конечно. Разве можно ее не любить? Разлюбить разве можно? Сколько раз он спасал ее, сколько всего вынес, сколько всего пережил, чтобы только она могла сейчас счастливо жить дальше! Ради нее он даже… Но Такемичи не говорит этого. Он говорит совсем другое: – Нет, больше не люблю, – спокойное и безопасное. Майки расслабляется, выдыхает и с улыбкой произносит: – Хорошо. А то мне совсем не хочется ее убивать. Такемичи вздрагивает, смотрит на него неверяще и выдавливает загустевшие в горле слова: – Она уже давно замужем, Майки. К тому же, скоро родит. Он очень хочет, чтобы эти слова успокоили его, но Майки больно сжимает его руку и хватает под подбородком, вдавливая пальцы в нежную кожу. – Откуда ты знаешь? Вы общаетесь? Такемичи силой воли заставляет себя успокоиться, не поддаваться липкому, холодному страху за жизнь Хины. Если Майки начнет ревновать… – Нет, мне рассказала Эмма. Она приходила, когда тебя не было. Майки смотрит на него изучающе, недоверчиво, будто пробуя на вкус правду этих слов. В конце концов кивает и прижимает к себе, целует страстно и чуть злобно, будто хочет смыть горечь ревности и недоверия. Такемичи поддается, открывается ему полностью, позволяет делать с собой все, что ему захочется, и отвечает бесконечные «да» на бесконечные «любишь?» Майки не видит меры во всем, что делает. Его ненависть – смертельный приговор, его дружба – нерушимые узы, его любовь – удушающие цепи. Майки всегда любит так, как умеет – неуклюже, обреченно, ревностно, больно. Такемичи это понимает и принимает его таким, даже когда на его коже расцветают синяки, даже когда его запирают на месяц в абсолютно пустой комнате, даже когда его морят голодом. Даже когда к его виску прижимается холодный, тяжелый металл. И после бесконечного вопроса появляется другой, не менее бесконечный. – Ты ведь никуда от меня не уйдешь? Майки смотрит на него потерянно, с грустью, и Такемичи ласково улыбается, гладит его по теплой щеке. – Не уйду. Потому что не может уйти. Ему и некуда уходить. – Обещаешь? – совсем по-детски, даже в какой-то степени трогательно, даже заставляет забыть о пистолете, приставленном к голове. – Обещаю. И Майки отбрасывает ставшее ненужным, даже мешающим, оружие и прижимается к Такемичи так сильно, что дышать тяжело, залезает под футболку холодными руками и ловит судорожные вздохи с его губ, стремится стать одним целым. Такемичи подается навстречу, помогает стащить с себя ненужную одежду и растворяется в чужих руках, игнорирует тупую неприятную боль, сосредотачивается на удовольствии и тихо стонет, клянется в мыслях купить более удобный диван в гостиной, держать смазку всегда под рукой и наорать на Санзу, чтобы в их доме никогда не было оружия. Уставший, но довольный Майки лениво ложится сбоку, обнимает разгоряченное любимое тело и зарывается носом в черные растрепанные волосы. Такемичи чувствует себя почти счастливым, уставшим и сонным настолько, что хочется уснуть прямо сейчас, в этих объятьях, на этом неудобном диване. Но вместо уютного посапывания он слышит совсем другое: – Если ты уйдешь, Такемучи, я тебя убью. Поэтому Такемичи совсем не удивляется, когда среди ночи просыпается от жжения в легких. Майки тяжело сидит на нем, сжимает бледную шею и жадно ловит все отражающиеся на его лице эмоции. Такемичи испуганно, как загнанный кролик, смотрит на него, хватается за чужие руки и пытается вырваться, но замирает. – Ты все еще любишь меня, Такемучи? Такемичи мысленно досчитывает до десяти, успокаивается и улыбается. – Да, я очень люблю тебя, Манджиро. На лице Майки нет ни одной эмоции, ни сожаления, ни ненависти. Его руки сжимаются сильнее, перекрывая доступ к кислороду. – А теперь? Такемичи вцепляется руками в простыни, прикусывает щеку изнутри, но не отводит взгляда, не прекращает улыбаться, не пытается оттолкнуть. Он уже не может ничего сказать, но его губы шевелятся в знакомом, заученном движении. Майки отпускает его только тогда, когда Такемичи почти теряет сознание. Он целует неподатливые губы и просовывает руки ему под одежду, царапает короткими ногтями нежную кожу живота и спускается ниже, стягивает пижамные штаны и белье. Такемичи позволяет ему, непослушными руками цепляется за светлые волосы и тянет, причиняя щекочущую боль. Майки входит в него насухую, морщится от неприятных ощущений, и Такемичи болезненно стонет, обвивая ногами его талию. Именно вот так, чтоб им обоим было больно, потому что боль не дает забыться и забыть о том, через что они прошли. Такемичи никогда не уйдет, никогда ничего не скажет против, не оттолкнет, не станет сопротивляться. Потому что Майки просто таким способом его любит.