А что если смерть существо?

Истинное «я» было открыто

Едва сдерживаясь

Моргнув, вернись назад

Чтобы снова быть «нормальным» для общества

MANIAC — STRAY KIDS

      В отражениях зеркал и прилавков магазинов, в водной глади и даже в отпалированных до блеска ложках Ким Сынмин всегда видел только одно. Уродство. На лице несколько папиллом и куча прыщей, на руках заусенцы, во рту полип, на запястьях кровоточащие раны, появляющиеся чуть ли не каждую секунду. Раны, появляющиеся в тот момент, когда где-то на доверенной ему территории рождается ребенок. Его территория — Южная Корея. Его территория — огромная страна. И в ней рождаются дети. И в ней умирают старики и подростки, новорожденные и не прожившие каких-то пару лет. И смерть — это страшно. Но у Бога Смерти затягиваются раны.       Ненадолго, чтобы через мгновение снова закровоточить.       Люди — боль для Бога Смерти, а Бог Смерти в свою очередь — боль для людей. Они квиты, и вроде, забирая человека, Смерть должна радоваться и облегченно выдыхать, ведь хоть одна, но рана затянется.       Но как смириться с тем, что тебе придется забрать человека с ангельской внешностью.       Как смириться с тем, что голос этого смертного вызывает дрожь по всему телу Бога.       Днем он встречал его у компании, провожал до дома и печально смотрел ему вслед. — Он не увидит меня, пока его время не придет. — каждый раз говорил себе Сынмин, в минуты полного отчаяния, пытаясь схватить проходящего парнишку за руку, обратить на себя его внимание. Парень только рукой ведет в такие моменты, будто почувствовав ледяные пальцы на своей коже.       Но где-то в глубине божественной души, покрытой вековой пылью и проросшей сквозь нее плесенью, он никогда бы не хотел, чтобы человек увидел его. Не только потому что увидеть Бога Смерти говорило о неминуемой смерти в ближайшее мгновенье, но и потому, что сам Бог Смерти начал задумываться над тем, каким увидит его человек, что было уже греховно и непростительно для Бога — думать о внешности своей. Каким он предстанет перед этим хрупким прекрасным существом? Уродливым созданием, которое непременно напугает его до подкосившихся конечностей, как это всегда бывает с людьми, когда приходит их время. Все они храбрятся, говорят, что не боятся смерти, но каждый раз, появляясь перед очередным юношей, молодой девушкой, старой женщиной, пожилым мужчиной, перед всеми, кто вроде бы говорил, что смерть ходит за ними попятам, всеми, кто твердил, что не боится прикосновений мертвенно холодных рук, всеми, кто говорил, что уже ощущал ее неприятные объятия, все они поголовно открывают рот в испуге, смотря не моргая на изуродованное тело. Все они твердят «господи, что же это?» в последние секунды перед тем, как навсегда закрыть глаза, оставшись шрамом на руке Сынмина.       А Богу Смерти уже осточертело слышать имя отца своего.       Если бы не он. Если бы не его желание облегчить свой труд, не появился бы Бог Смерти. Не мучился бы он так, если бы не эгоизм Отца.       Он не хочет, чтобы именно этот человек увидел его, не хочет, чтобы рана от его жизни зажила. Не хочет, но нити жизни этого парня тусклые, еле видные, лежат в ледяных болезненно бледных руках, лишь слегка поблескивая. Дни его сочтены. — Что же с тобой, Ян Чонин… — задумчиво шепчет себе под нос Бог Смерти, снова оказываясь рядом с ангельски прекрасным человеком. — Почему именно ты скоро умрешь?       Он задавался этим вопросом каждый раз, слушая человеческий голос, приятно обволакивающий Божественный слух. Кажется, этот голос мог бы залечить все раны на теле, удалить все папилломы и полипы, избавиться от всех прыщей, и сделать из Бога Смерти подобного себе. Но если раны и полипы — это люди, значило бы это, что все в Южной Корее погибли бы? Но Богу Смерти плевать на это. Пусть хоть весь мир исчезнет, лишь бы этот ангельски прекрасный человек остался с ним, не испугался бы его холодных рук и бледности изуродованного лица, прикоснулся к каждой ранке, не с испугом в глазах, нет, с сожалением, как бы желая излечить, избавить от болезненных страданий. Но такое невозможно. Никогда не сможет быть реальным любовь человека к Богу, Бога к человеку.

***

      Ян Чонину 21 год. Нет, он не собирался умирать, не собирался прикасаться к смерти, не хотел чувствовать ее ледяных рук на своем теле. Ян Чонин — айдол. Ян Чонин живет свою лучшую жизнь. И Ян Чонин признанный фанатами ангел в человеческом обличии. Парень работает. Много работает, иногда забывая поесть, поспать, отдохнуть. Но он не собирается встречаться со смертью, видеть ее изуродованного лица. Он до поздна сидит в студии, стараясь стать лучше для фанатов, стать лучше для самого себя. Но Ян Чонин никогда не будет доволен собой. Ян Чонин всегда делает недостаточно, не лучше остальных. Ян Чонин будет стараться. И в такие моменты ему плевать, даже если смерть потянет за его ниточку жизни, стараясь разорвать.

***

      А Бог Смерти сидит, подтянув колени к груди, и утыкается в них лицом, из-под длинных ресниц наблюдая за изнемогающим парнем. — Ты не Бог, Чонин, ты уже слаб, остановись, — шепчет Бог и шикает от резкой боли.        На запястье расцветает новая кровоточащая рана. Кто-то родился. У кого-то в семье радость. Но в эту же секунду чья-то нить тускнеет и тянет за собой Сынмина. И Бог Смерти быстро оказывается рядом с женщиной, только что родившей ребенка.       Обессиленная, она в последние несколько секунд жизни вглядывается в лицо Богу, удушенно кричит, понимая, кого она видит, пугаясь этого зрелища и осознания, что ее сын, плачущий сейчас где-то рядом, остается один. Бог Смерти устало прикрывает глаза и подходит ближе, чтобы закрыть ее веки, и рана на запястье его заживает. Сынмин не злится на нее за глубокий порез, который она оставила на его запястье умирая. Не ее вина, и не вина этого мылыша в том, что именно он — Бог Смерти.        Женщина явила миру новую жизнь. Возможно, именно этот ребенок спасет человечество когда-то, возможно, он откроет новый химический элемент, возможно, именно он напишет бессмертные произведения, которые потом станут частью школьной программы, возможно, он войдет в историю, возможно, будет посредственностью, будет жить в обычном доме самой обычной жизнью. Но всю свою долгую жизнь, этот малыш, кем бы он в последствии не стал, проведет без мамы рядом. Женщина явила миру новую жизнь, нанесла новую рану Богу Смерти, намного глубже, чем ее собственная, но ее рана зажила, оставшись лишь на теле Бога небольшим белым шрамом.       И Сынмин покидает ее, возвращаясь к своему обыденному занятию. Он возвращается к Ян Чонину, чуть дергая его нить жизни, стараясь заставить его слегка подубавить свой пыл. Парень кашляет и тянется к бутылке воды. А на руке Бога расцветает легкий ожог. Богам Смерти запрещено трогать нити жизни людей, пока они сами не потухнут. — Надеюсь, тебя это успокоит на время…       Сынмин задумывается. Как он вообще нашел его? Зачем он обратил внимание на потухающую нить жизни какого-то красивого парня на улице. Зачем пошел за ним, нарушая все правила. За их нарушение он умрет. Но даже если ему суждено исчезнуть с лица Земли, пусть он умрет. Но он умрет вместе с ним. Вместе с Ян Чонином. Безумие свойственно всем богам, прикоснувшимся к любви, но это ли их есть вина? Любовь божественному противоестественна. — Ты все еще на студии, Чонин~а, — в комнату заходит высокий мускулистый парень в черной толстовке.       Вошедший долго смотрит на Бога Смерти. Он не видит его, это уж точно, его нить жизни ярче солнца сияет. Нет, он точно не видит Сынмина, но Богу кажется, что его сейчас прожгут тяжелым взглядом. — Я скоро пойду домой, Чани-хен. Не переживай. — Ян вымученно улыбается, а Сынмин закипает. — Да почему вы все будете жить дольше, чем он?! — кричит он, зная, что его не услышат.       Но крик этот яростный раскачивает шторы, под его воздействием по полу разлетаются бумаги со стола, а люди в комнате напрягаются. — Тут так холодно, а ты еще и в футболке, закрывай окна хотя бы, когда сидишь здесь. — Чан собирает с пола бумаги, аккуратно складывая их на стол.       Бог Смерти уже выпустил свою печальную ярость с этим криком, сейчас, сидя на диване, он тихо роняет на ноги горячие злые слезы. — Я буду ждать тебя, пока ты собираешься. Мы идем домой, и это не обсуждается. — Ладно, только дай мне несколько минут. — Хорошо, я буду у выхода.       Чан выходит за дверь, и его нить жизни натягивается, тянется за ним, и Сынмину так хочется уметь передавать жизнь из одних людей в других. Нет, он не хотел бы, чтобы именно этот человек умер. Бан Чана он видел часто рядом с Яном, и он, вроде как, нравился Богу.       Симпатизировал, как хороший друг человека, который занимал все мысли Сынмина.       Но есть же чертовы убийцы и насильники, жизненные нити которых находятся в руках у Бога, он бы с удовольствием передал их тем, чья жизнь висит на волоске. Однако это невозможно. Совершенно невозможно. А жаль. — Я знаю, что это был не сквозняк. — шепчет Ян, и Сынмин весь напрягается, вслушиваясь в слова парня, он же не мог разговаривать сам с собой. К кому он обращался? Не уж-то непосредственно к нему? — Я читал об этом. Нашел книгу в библиотеке. Там рассказывалось о любви Бога Смерти к человеку. По легенде, все закончилось печально, он нарушил все заповеди и правила, и умер из-за этой любви. Ты слышишь меня, я знаю. Я чувствую твои руки, которыми ты иногда пытаешься схватить меня. Не буду лукавить, это пугает меня. Не знаю, где ты сидишь, но ты умрешь из-за меня, перестань, прошу. Я не хочу такого спутника. Это пугает. Очень. Мне не важно, как ты выглядишь, я не хочу узнать твоей внешности. — Ян прерывается, задумываясь ненадолго.       Ким Сынмин вспоминает этот день в библиотеке. Он сидел напротив Яна за длинным деревянным столом, пока тот корпел над какой-то ветхой книгой. Она вся была покрыта пылью, кажется, о ее существовании совершенно забыли даже работники библиотеки. Книга разваливалась в руках, где-то страницы были порваны, где-то буквы стерлись, где-то были пролиты чернила, но Чонин вынес из нее многое, как выяснилось сейчас. — Я не знаю, почему ты выбрал именно меня, но невольно это наталкивает меня на мысль, что скоро мне суждено умереть. Чтож, если это так, лучше будет дать тебе обещание? Я не испугаюсь тебя, как бы ты не выглядел, если ты должен будешь быть последним, что я увижу. Так ли ты выглядишь, как тебя рисуют во всех источниках? С косой и в плаще, или с уродливыми шрамами и кучей папеллом и прыщей. Мне уже все равно, раз ты рядом, значит уже готов умереть, вот только какого дьявола именно из-за меня. — Не хочу, чтобы ты зажил на моем теле… — шепчет Бог смерти, подходя к человеку. Сынмин осторожно касается руки Чонина. — И снова, зачем ты показываешь, что сейчас рядом. — Чонин вытирает тихую слезу со своей щеки, и идет к выходу, больше не проронив ни слова.       Бог Смерти с ужасом замечает, как нить жизни в бледных руках его становится еще более прозрачной, и половина ее исчезает за дверью. — Нет, нет, нет! — вскрикивает он, вылетая за Чонином. Тихая ярость его колышет листья растений в горшках, мимо которых он проносится.       Сегодня не день смерти Ян Чонина, он без происшествий доберается до дома, доживает этот вечер и ложится спать. Завтрашнее утро тоже не будет временем, когда он заживет на теле Смерти.

***

      А у Сынмина ночка выдалась сложной. Бог Смерти забрал сегодня несколько людей на разных концах страны. Все бы ничего, но ближе к самому утру почти перед домом Чонина чья-то тусклая ниточка потянула его к себе.       На темной улице в луже собственной крови лежал мужчина, нить его жизни была почти не видна, оставалось лишь показаться ему, и прикоснуться к побледневшей коже человека. Перерезанная сонная артерия обеспечивает быструю смерть на вид знакомому мужчине. Кажется, Сынмин видел его где-то, но где точно, вспомнить не мог, слишком много людей проходило через него за день. Заметив перед собой Бога Смерти, он не пугается, глаза, уже затуманенные пеленой, не видят его уродливого лица, лишь очертания человека, ничего больше. Умирающий лишь пытается прохрипеть последнее «помогите», но горлом идет кровь и Сынмин закрывает его веки навсегда, чувствуя недалеко от себя дыхание силящегося успокоить адреналин в крови человека. Не далеко убежал. А нить убийцы светлая. И как-будто он уже ее чувствовал. Но где?       И Сынмин нарушает все правила снова. Идет к живому человеку, нить жизни которого яснее неба в знойный летний день.       Человек прячет окровавленный нож, закапывая его в землю в каком-то дворе. Он стоит спиной к Богу Смерти, но Сынмину и не нужно видеть его лица. Он все понял. — А ты нравился мне, Бан Кристофер Чан. — выдыхает он, и разворачивается, чтобы уйти. Больше ему здесь делать нечего.

***

      Новости сегодня утром не на шутку взбудоражили нервы Чонина и выбили его из колеи. Рядом с его домом убили человека. И не просто человека, он общался с ним несколько часов назад в агенстве. Он пригласил его на свидание и они должны были пойти в кафе сегодня. А что если бы этим человеком оказался именно он. Это ведь вполне могло произойти, не засни Чонин мертвым сном. Не усни он, вполне мог бы захотеть пойти прогуляться, и если бы не умер вместо мужчины, мог бы вполне умереть вместе с ним, оказавшись не в то время не в том месте.       Он думал об этом весь день, и не замечал ничего вокруг себя, пока Чан не вывел его из этого транса разговорами. Сынмин жевал щеку изнутри, смотря на то, как убийца разговаривает с его любимым человеком. Лишь бы не он стал следующей жертвой. Как бы хотелось предупредить парня, сказать, что его хен не тот, за кого себя выдает.       Несколько ночей и несколько очередных убийств. И все это сделал один и тот же человек, возомнивший себя Богом, способным забрать чью-то жизнь. И все это сделал человек, близкий Чонину. Но пока об этом знал лишь не способный предупредить об опасности Сынмин.

***

      День выдался таким же тяжелым для Сынмо, как и ночь. Он почти не присутствовал рядом с Чонином сегодня, и самому от этого становилось тревожно, ведь нить в его руках становилась еще более неразличимой.       Ян Чонин не собирался умирать. Ни сегодня, ни завтра, но так получилось, что он слишком внимателен. Так получилось, что у него хорошее зрение. Так получилось, что он видит слишком много вещей.       И он не глуп. О нет, далеко не глуп, чтобы заметить, что умирают люди, которые как-то связаны с ним. — Да кто же делает это все. И какого черта. — вслух размышлял он, пряча голову в сложенных руках, когда приходил домой.       Как бы Сынмину хотелось указать ему на отгадку. Как бы он хотел обратиться в полицию и заявить о том, что он знает, кто совершает все эти преступления. Но он не человек, лишь молчаливый беспомощный наблюдатель за судьбами людей.       Бан Чан все навязчивее крутился рядом, приглашал прогуляться, провожал до дома.       А Сынмин выть готов был. Кричать Яну об опасности. Но он бы не услышал.

***

      Очередное ночное убийство, выбивающее всех из привычного ритма жизни, все новостные каналы твердят одно и то же: не выходите на улицу в позднее время суток.       А Чан пользуется страхом и каждый раз провожает Чонина до дома. — Что у тебя на куртке, хен? — спрашивает Ян еще не понимая, что за пятно привлекло его внимание, но упорно стараясь рассмотреть темную кляксу.       Глаза Бана расширяются. Он чуть ли не матерится вслух, понимая, что совершил ошибку. — Ничего, просто краска. — Чани… — Ян отходит от Криса. — зачем, хен.       Чонин в ужасе. Он все понял. Парень не хочет знать «зачем», но вопрос сам собой вырывается из его рта. — Потому что постоянно вокруг тебя вьются какие-то мудаки. А меня ты даже не замечаешь, я просто друг. Как же бесят меня все, кто вокруг тебя. Все такие любезные, милые. А как приставишь нож к глотке, так сразу всю правду выкладывают. Ты в курсе, что половина из них просто хотела затащить тебя в постель? — Ты врешь, ты все врешь, ты просто не здоров. — Вру? — Чан рассмеялся так громко и истерично, что внутренности Чонина сжались от страха. Он будто даже не заметил части предложения о том, что нездоров — У меня есть запись от каждого из них и раз ты так быстро все узнал, я покажу тебе их. — Не надо, пожа…       Договорить не дает тяжелый удар по болевой точке. Чонин заваливается вперед и Крис подхватывает его на руки.

***

      Бог Смерти устало потер глаза, стоя над телом маленькой девочки. Вокруг нее носятся перепуганные взрослые, кто-то вызывает скорую, но врачи уже не помогут, малышка зажила на запястье Сынмина маленьким шрамиком. — Чонин…       Нить жизни дорогого человека бледная и еле различимая. Бог понимает сразу — дело плохо. Очень плохо. Сегодня ему придется забрать своего любимого, сегодня он посмотрит в лицо Бога Смерти, и именно сегодня все закончится для обоих. Но больше он не боится, что Ян испугается его. Чонин пообещал, и Сынмину почему-то очень хочется в это верить.       Сколько лет он живет на этой Земле? Честно говоря, Бог потерял счет времени, но, наверное, примерно несколько тысяч? Он видел войны, эпидемии, множество смертей, и никогда не любил. Но случился двадцатиоднолетний парень с ямочками на щеках, случился его голос и плавные движения в танце, случились его глаза, и Бог Смерти попрощался со своим рассудком и жизнью.       А вы любили ли как боги, нисходящие с ума? Но в этом ли их есть вина? Любовь всему божественному противоестественна. И Сынмин поддавшийся этому влечению, сейчас сидел рядом с Чонином, избитым до полусмерти, но все еще подающим признаки жизни. — Почему? Почему ты не хочешь быть моим? Ты хочешь быть чьим угодно, но не моим, лишь только моим. Я же все для тебя делаю, что не так? — Да все не так… Ты убил людей, не важно какими мудаками они были. Ты был мне не как друг, ты был намного ближе, Крис.       Бан Чан бьет ногой по ребрам Чонина, и парень вкрикивает. Кажется, пара костей треснули, осколками царапая внутренности. — Ты не понимаешь! — откровенно орет мужчина, возвышаясь над в мясо побитым Яном. — Как ты не понимаешь, глупенький малыш, я создавал для нас двоих идеальные условия, чтобы мы были только вдвоем. Никто бы не помешал нам. Ну же, скажи, что любишь меня, потому что я очень люблю тебя. — за ворот притягивает Яна ближе к себе, последние слова говоря шепотом прямо в губы. — Лучше убей меня. — Чонин кашляет выплевывает сгусток крови прямо в лицо мучителя. Осколок последнего сломанного ребра проткнул легкое, когда Чан потянул на себя неподвижное тело, пронзая его безумной болью.       Яну уже не страшно, он знает, что не уйдет отсюда. По крайней мере живым. И знает, что Бог Смерти, уже несколько месяцев ходящий за ним попятам, так же сидит здесь, и мучиться в ожидании его, уже не придется. Хоть что-то. Он точно знает, что когда придет время, не испугается Смерти. Точно не испугается. Чонин уверен, и сам сейчас выглядит не лучше самой Смерти. — ПОЧЕМУ? — удар кулаком по лицу. — ПОЧЕМУ? — еще один размашистый удар, сопровождающийся хлюпающим звуком крови, рука прилетает в нос, и не встречает никакой твердости. Кость размозжило еще задолго до этого. — Я ЖЕ ПРОСТО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. — он снова встряхивает тело, но Чонин лишь ухмыляется, оголяя окровавленные зубы.        А Сынмина в дрожь бросает от этой картины. Вместо некогда любимого лица кровавое месево, но Ян, кажется, и не боится мучителя…       А Чонину было страшно в самом начале. Очень. Страх сковал все мышцы, которые он еще мог чувствовать. Хотя лучше бы не мог. Все тело смертельно болело, легкие будто горели огнем. — Чего ты ждешь? — с долгими паузами между словами прохрипел Ян.       Вопрос мог быть обращением к обоим присутствующим в комнате, и каждый понял его по-своему. Чан воспринял этот вопрос как «Почему ты все еще не убил меня. Закончи с этим». А Сынмин услышал в этом вопросе простое «Забери меня. Пожалуйста». — Почему ты так хочешь быть убитым?! Так сложно просто принять меня? Я же люблю тебя? — Кристофер кричал и бил Яна головой о бетон с такой силой, что на полу отпечатывалось бордовое пятно. — Люди боятся Смерти, когда среди них ходят создания похуже, чем я. — Сынмин сжимает в кулеке нить жизни чуть тоньше волоска.       И в следующее мгновение Бог Смерти нарушает самый главный запрет. Он обрывает жизнь человека. Хватается крепко за нить Яна и рвет ее, шипя от непереносимой боли. На ладони остается ожог, кожа вокруг места, где Бог сжимал нити, покрылась коркой и почернела.       Скоро жизнь обоих прекратится. В одну секунду не станет всемилюбимого айдола и ненавистного Бога, убитого собственной любовью.       Бог Смерти склоняется над умирающим молодым человеком, роняя слезы на его лицо, смывая кровь там, куда эти слезы падали. — Вот ты какой. Красивый. — шепчет Чонин перед тем, как Сынмин припадает к его губам пачкаясь в крови.       На руке Бога постепенно заживает глубокая рана, оставляя шрам, и он падает рядом с человеком из-за которого умирает сейчас. — Спасибо… — последнее, что произносят оба перед тем, как исчезнуть на веки.       Сынмин пылью разлетается по темной комнате. Не существует больше такого Бога Смерти по имени Ким Сынмин. Его погубила собственная любовь. Собственная слабость. И человек с ангельским голосом.       Чан взвывает, когда сердце парня останавливается. Он неистово целует губы, окровавленное лицо человека жизнь которого отнял. Парень рыдает над бездыханным Чонином, и трясется всем телом, сидя на неподвижном торсе.       В ту ночь в полицию поступил звонок: — Я хочу признаться в убийстве людей. Да. Только что я убил седьмого по счету человека.