shall i stay (would it be a sin)

Всё пошло наперекосяк в тот день, когда Натаниэлю исполнилось 13 лет. Он должен был уже тогда понять, что обречён, должен был принять свою судьбу, а не пытаться все эти годы быть тем, кем не являлся. Но, опять же, он никогда так не делал. Он проснулся в восторге. Какой маленький ребёнок не испытывал восторга, впервые получив метку родственной души? Конечно, система не была безошибочной. Мама всегда рассказывала ему о мире, и этот аспект ничем не отличался. Метка мамы спрашивала: «Можно взять карандаш?», а Метка его отца отвечала: «Конечно». Они поженились на следующий день после знакомства. Натаниэль никогда не считал это привлекательным (что если твоя родственная душа окажется злобной, что если у вас нет ничего общего, что если…), но семья заверила его, что это традиция. Это было то, во что они верили. Традиция. Они занимались сельским хозяйством, венчались со своими родственными душами и рожали детей. Именно такой должна была быть жизнь, такой он ожидал её видеть. Он рассматривал своё тело в зеркале с растущим чувством предвкушения (и, возможно, некого трепета). Когда он увидел Метку, прочитал, что там написано, то подумал о том, чтобы скрыться от своей семьи навечно. Он не убийца, он не ругается матом. И всё же вот оно. Свидетельство его вины выжжено на его коже, и ничто и никогда не сможет уничтожить его. (Люди будут пытаться уничтожить его. Он не знал этого, не тогда.) Спустившись вниз, он очутился в объятиях матери. Она прочла слова на его руках. (Теперь он смотрел на них и смеялся. Ни у кого, кроме его Суженой, первое впечатление не было бы таким: «Сделай убойный выстрел, тупица. Может, тогда мне будет не так стыдно трахаться с тобой, будучи пьяной в стельку».) Тогда он не смеялся. — Каким чудовищем я стану, когда вырасту, мама? Он думал, что, возможно, его родственная душа может принять его за кого-то другого. Но он знал, знал в глубине души, что это не так. Она успокаивала его, вытирая слёзы. — Я уверена, что ты не чудовище. Может, твоя возлюбленная изначально была плохим человеком. Может, тебе суждено привести её к свету. Есть множество вариантов, милый. Он кивнул. Лучше, чем ничего. Натаниэль убеждал себя в этом в течение двух лет. В тот год его маму похоронили на глубине шести футов. Похороны были традиционные, как и всегда. В тот год отец начал его бить. На следующий год его сестра посмотрела на него с жалостью в глазах и отправила его в то место, которое они знали лучше всего.

***

В день, когда Натаниэлю исполнилось 15 лет, он уже давно не был дома. Он жил в церкви своего детства (детства он больше не знал, не сейчас). У него была маленькая, но хорошая комната, в которой он мог оставаться, если выполнит всю работу по дому. Уже тогда он понял, что не очень-то вписывается в общество. Проповедник пытался поговорить с ним о его Метке только один раз. Она была у него на запястье, и попытки скрывать её были равноценны лжи. — Сын мой, ты знаешь, что это значит? Натаниэль покачал головой. Когда он жил с отцом, научился трепать языком поменьше. — Ты можешь раскаяться. Надежда есть всегда. Он хотел сказать, всегда хотел сказать, как он мог покаяться за грех, который ещё не совершил? Его глаза сверкнули льдом, но он сдержал язык за зубами. — Спасибо, сэр. Я дам вам знать, если узнаю больше. Натаниэль встал и ушёл. Он ощущал спиной пристальный взгляд. Он был уверен, что ему всё равно. Он стал частью Других, людей, которых, как он был уверен, все пометили как жалкие потерянные души. Единственный, с кем ему удалось сблизиться, — парень по имени Оливер. Они познакомились, когда Натаниэль однажды вечером шёл домой. Банда мальчишек кого-то избивала, их было больше, и они были выше его ростом, но он никогда не умел оставаться в стороне. Он впервые увидел Метку парня, когда тот усердно обрабатывал его раны. «Меня зовут Фред», — гласила надпись. Он понял. В этом городе любовь мужчины к мужчине была равносильна смертному приговору. Он помог Оливеру научиться смотреть в другую сторону, не опускать голову, стоять непреклонно, когда люди бросались в него оскорблениями. Оливер никогда не говорил ему сделать убойный выстрел, а Натаниэля никогда не звали Фредом. Однако люди не всегда должны прислушиваться к судьбе, а он никогда не был сторонником традиций. Постепенно они начали верить, что это может сработать. Они могли бы убежать вместе, начать новую жизнь там, где мир не доберётся до них. Однажды вечером во время уборки они произнесли слова «Я люблю тебя». Оливер пах черничным чаем, выглядел, словно ангел, и, казалось, был тем, чего Натаниэль хотел всегда. Всё было идеально в течение двух недель. Всё началось с пореза. Не то чтобы Натаниэль никогда не ранился раньше (он ранился, и ранился больше обычного). Дело в том, что порезы обычно не начинали светиться. Кровь капала и превращалась в текучие буквы, выстраивавшиеся на незримой странице в воздухе. Он с иронией отметил, что всегда сравнивал своё писательство с самоистязанием. Слова пульсировали и извивались вокруг него, волна энергии защищала его. У него началось лёгкое головокружение, но от потери ли крови или от прилива сил, он не знал. Он смутно осознал, что парит в воздухе, поднимаясь навстречу внутреннему ликованию. Когда он пришёл в себя, то обнаружил вокруг толпу. Все они были далеко не в восторге. — Этот ребёнок — посланник дьявола, — у проповедника был каменный взгляд. — Сэр? — Мы пытались вразумить его, заставить не сходить с тщательно проложенного пути. Это было бесполезно. — Сэр! Он не понимал, что плохого в том, что только что произошло, но толпа, очевидно, понимала. Натаниэль не был уверен, кто ударил первым. Он просто осознал слишком знакомое ощущение ударов, боли, наливающихся синяков. Вдруг, словно свет свыше, он увидел лицо Оливера. — Олли! Помоги! Он был не совсем уверен, что говорил после этого, слышал ли его Оливер, и вообще, был ли в его словах хоть какой-то смысл. Оливер опустил глаза и ушёл. Натаниэль обнаружил себя на улице, с несколькими новыми шрамами и, возможно, несколькими переломами. Он долго, очень долго не доверял кому-то другому.

***

Когда Натаниэлю исполнилось 17 лет, у него не было дома. Он жил так уже некоторое время, воруя еду и воду из домов, мимо которых проходил. Он учился использовать свою силу только для того, чтобы получить то, что он хотел, только в случае крайней необходимости. Ему приходилось причинять себе боль каждый раз, когда он использовал её. Он считал это подходящим. Улицы были неумолимы, и он тоже. Однажды, в такой же день, как и все прочие, слившийся с предыдущим и, вероятно, сольющийся со следующим, он добыл немного хлеба, чтобы желудок не скручивался в узел (этого было недостаточно, всегда было недостаточно, он не был уверен, что когда-либо знал, что означало слово «достаточно»). Натаниэль совершил ошибку. Это был одновременно и лучший, и худший поступок, который, по его мнению, он когда-либо мог совершить. Он остановился, чтобы поесть, медленно жуя и глядя на людей перед собой. Неожиданно от толпы отделился мужчина. У него были тщательно уложенные волосы, элегантный костюм и улыбка, которая сулила неприятности. Натаниэль не знал, почему остался на месте. — Меня зовут Фрэнсис. Не хочу мешать, но я не мог не увидеть, что вы только что сделали. С вашей, мм… кровью, не так ли? Натаниэль замер, но ничего не ответил. Если он и перестал говорить, когда жил в церкви, то это было ничто по сравнению с тем, что было сейчас. Странный человек — Фрэнсис — затянулся сигаретой, которой мгновение назад в его руках не было. — Вы не одиноки, знаете ли. Есть и другие люди, у которых есть такие способности, — пауза. — Я, например. Это замечательно — понять, что ты не один в этом мире. Этот момент ясности, когда ты видишь кого-то, кто прошёл твой путь и готов направлять тебя, к лучшему или худшему. — Я собираю людей со способностями, чтобы они помогли мне выполнить… особую задачу. Возможно, к худшему. Фрэнсис очаровательно улыбнулся и сделал вид, будто раздумывает над тем, чтобы уйти. Что мог сказать Натаниэль? Он — голодный, потерянный подросток. Он принял предложение.

***

В 19 лет Натаниэль узнал, что именно значила его Метка. Он уже давно был в этом деле. Работа наёмника не оставляла места для угрызений совести. Такая жизнь отняла у него всю мягкость, отшлифовав его до остроты и готовности к разрушению. Не так давно появилась новая наёмница. Фрэнсис никак не затыкался о ней, говорил, что она может управлять ветром. Его назначили на первое задание вместе с ней, и тогда всё снова изменилось. Их целью стал некий мистер Дойл, и они вот уже несколько часов следили за этим местом. Вернее, он. Новой девушки — Маргарет — нигде не было. Натаниэль сделал глоток черничного чая (единственное напоминание об Оливере, которое он ещё мог терпеть). — Сделай убойный выстрел, тупица. Может, тогда мне будет не так стыдно трахаться с тобой, будучи пьяной в стельку. Он медленно обернулся, с трудом осмеливаясь поверить в услышанное. Вот девушка, которая должна была стать его половинкой. Он всегда сомневался, всегда считал, что это может быть как парень, так и девушка. Но когда он услышал голос, то понял, что это она. Это была девушка лет двадцати пяти, и она выглядела совсем не так, как он себе представлял. На ней был наряд цвета морской волны, странная помесь смокинга и комбинезона. Он подумал, что это, возможно, и было то, на что похожа любовь, но он уже попадался на это раньше. Вселенная не сможет заставить его полюбить её. (Она прекрасно справится с этим сама.) Он продолжил пялиться, она закатила глаза. Она подошла, прицелилась, попала в Дойла и проследила, как он упал, прежде чем Натаниэль нашёл слова для ответа. — Я слышал, ты можешь управлять ветром. Это первое, что пришло на ум. Митчелл взглянула на него сверху вниз, в её глазах мелькнуло что-то неразборчивое. Она медленно подняла рукав, обнажая слова на своей руке. Он сделал то же самое. — Похоже, мы родственные души. Весело. Я Митчелл, Маргарет Митчелл. — Натаниэль Готорн. — Слушай, Нейт- можно я буду звать тебя Нейт? Без обид, но я пока не готова остепеняться. Если ты из тех, кто готов связать себя обязательствами сразу после первой встречи, то я обойдусь без наставлений судьбы. Натаниэль выдохнул. — Слава Богу, я надеялся, что ты это скажешь. Не уверен, что смогу бросить эту работу в ближайшие пару лет. Она подмигнула ему. Он прошёл какой-то тест, к которому, кажется, не мог подготовиться. — Отлично. Значит, друзья? Она протянула руку. Он взял её. — Друзья.

***

Когда ему исполнился 21 год, Натаниэль дал первое обещание, которое был намерен выполнить. Отношения и любого рода привязанности были опасны в Гильдии, но это их нисколько не останавливало. Готорн и Митчелл (Нейт и Мэг, но только в близком окружении) привязались друг к другу. Фитцджеральд не задавал вопросов, просто отправлял их на большее количество совместных миссий, чем было необходимо. Однажды Натаниэль застал её рыдающей в подушку. За время их отношений (дружбы? ухаживаний?) он видел её плачущей несколько раз, но никогда она не рыдала так сильно. И никогда не рыдала так, что он не знал, как помочь. — Что случилось, милая? — Ничего, любимый, — послышался приглушённый ответ. Она называла его «любимый», он называл её «милая». (Она обиделась лишь однажды, услышав это, и он объяснил, что так его называла мама. В итоге он выложил ей всё, что думал, в два часа ночи. Она пригласила его в маленькое кафе-мороженое, куда часто ходила сама. Это был первый из многих случаев, когда Натаниэль плакал при ней. Она защищала его от демонов, и он пытался делать то же самое в ответ. Через несколько недель пропал пастор из старой церкви. Он не спрашивал. Она не рассказывала. Они оба понимали). — Мы оба знаем, что ты не в порядке. Могу я войти? — …Конечно. Он сел на её постель. Её комната была оформлена в персиковых оттенках, и они были почти столь же ослепительны, как она. — Я волнуюсь, — сказала она. Они оба всегда были немногословны. — Я могу чем-то помочь? — Я не уверена. Я сказала тебе, что вступила в Гильдию, потому что мне некуда было идти, но это не совсем правда. Натаниэля немного задело это, но будто бы он никогда не делал того же самого. — Мой отец должен Фицджеральду столько, сколько не отдаст до скончания веков, и я… я не знаю, что с этим делать. Я стараюсь, я так стараюсь, но моему брату продолжают угрожать. Его глаза округлились. — У тебя есть брат? — Да, но он не знает. Я внимательно слежу за ним и стараюсь дать ему возможность жить нормальной жизнью. Ему 11 лет, и он любит спорт и астрономию. Нейт, если бы ты видел его, ты бы так гордился… — её голос задрожал, и она прервалась. — Я что-нибудь придумаю. Она, слегка ошеломлённая, подняла глаза. — Ты поможешь мне? — Клянусь. Натаниэль утёр её слёзы, и больше они не говорили об этом. Им это и не было нужно.

***

Когда ему исполнилось 23 года, Натаниэль отдал своё сердце Маргарет и обрёл дом. Она была в коме так долго, что он почти сошёл с ума. Он продолжал выполнять задания и навещал её в свободное время. Война есть война. Он обещал, он обещал, что позаботится о ней. Даже если Натаниэлю хотелось набить морду Фрэнсису каждый раз, когда он говорил о Мэг как о потерях. Его волосы сильно отросли, и он не мог найти в себе силы, чтобы беспокоиться об этом. В конце концов, Твен вытащил его из больницы. Он сказал, что там слишком уныло, и что любой сошёл бы с ума, пробыв там так долго. Возможно, он не ошибся. Война закончилась. Бои прекратились. Он видел, как жизни окружающих возвращались в привычное русло. А его — нет, потому что лучшее, что с ним когда-либо случалось, — это лежать в белой постели, оставаясь в живых только благодаря способности какой-то медсестры. В течение следующего месяца он понял, что это, вероятно, нездорово. Поэтому Натаниэль сделал над собой усилие. Он стал больше гулять, завёл больше друзей, сократил визиты к Маргарет до одного раза в неделю. Он был удивительно хорош в общении, когда понимал, как всё должно происходить и насколько ему наплевать на то, что о нём подумают. Но всё ещё кое-чего не хватало. Одного последнего фрагмента головоломки, которую он собирал, не доставало. Фрагмент проваливался сквозь трещины, и он ничего не мог сделать, чтобы остановить это, только ждать и молиться. Наконец, это случилось. Он так часто представлял этот момент, что сначала был не совсем уверен, сон это или нет, но эти лавандовые глаза никак не могли быть фальшивкой. — Как долго я провалялась? — Около шести месяцев, — она застыла. — О, чёрт. Наступила пауза, Натаниэль перевёл дыхание, потому что, чёрт возьми, он так долго ждал этого момента. Он не мог поверить, что это действительно происходит. — Он мёртв, милая. Они взглянули друг на друга. Она рассмеялась. Прошло слишком много времени с тех пор, как он слышал этот звук. Они выйдут из этой больницы вместе или не выйдут вовсе. (Через две недели они вышли вместе, чтобы начать новую жизнь. Через неделю после этого Натаниэль сделал предложение.)

***

Когда ему исполнилось 25 лет, Натаниэль купил свой первый дом. Точнее, их первый дом. Не потребовалось много времени, чтобы вдохнуть в него жизнь. В некоторых комнатах царил беспорядок. На стенах висели сушёные цветы, использованные рецепты, фотографии, незаконченные наброски (Мэг занялась искусством). Натаниэль считал, что приготовление пищи хорошо снимает стресс. Вся посуда в их доме была разной, и они научились с этим мириться. Здесь всегда пахло выпечкой (сегодня — банановый хлеб и персиковые тарталетки), книгами и художественными принадлежностями. Натаниэль налил мёда в чашку, наполненную чёрным чаем. Другую чашку он наполнил какао с зефиром и посыпкой. Он нашёл Мэг сидящей у окна. Она закуталась в четыре одеяла, каждое из которых пушистее предыдущего. Окно было открыто, и с улицы пахло так, словно вот-вот начнётся дождь. В углу устроилась маленькая венерина мухоловка с табличкой с именем «Грег». В углу стоял старомодный проигрыватель пластинок. Натаниэль поставил песню, прежде чем передать Маргарет её какао. — Спасибо, любимый. — Без проблем. Что сегодня рисуешь? — Пытаюсь правильно передать пропорции на уличном пейзаже, — сказала она, показывая. — Как дела с хлебом? — Должен получиться неплохим. По крайней мере, не таким плохим, как в прошлый раз. — Ты не забыл про малину? Он хмыкнул. — Нэээйт. — Я приготовлю завтра что-нибудь с малиной, милая. Идёт? — Ты говоришь это каждый день, — проворчала она, но продолжила пить какао. Вдруг раздался стук в дверь. Натаниэль ушёл открывать. В дверях стоял человек, которого он ожидал увидеть в последнюю очередь. У него были длинные светлые волосы, собранные в хвост, внушительные очки и маленький блокнот, зажатый в руке. — Здравствуйте. Полагаю, вы Натаниэль Готорн? — Это я. — Я Куникида Доппо. Натаниэль едва сдержался, чтобы не сказать «Нихрена себе, Шерлок». — Фукудзава-доно предлагает вам и любому из ваших друзей шанс попробовать присоединиться к Вооружённому детективному агентству. Похоже, с юных лет вы попали не в ту компанию. Один из ваших бывших коллег, Эдгар Аллан По, уже присоединился к нам. Всё это, разумеется, необязательно. На мгновение Натаниэль задумался о ВДА, о безопасности, которую оно могло обеспечить. Он подумал о своих друзьях, о Мэг, о своём доме, о жизни, которую построил для себя здесь. Это единственная безопасность, которая ему была нужна. — Мне очень жаль, но мы вынуждены отказаться от вашего предложения. Куникида кивнул и отвернулся, явно не ожидая согласия. Он поколебался, прежде чем снова посмотреть на Натаниэля. — Маргарет прислала мне приглашение на свадьбу. Не будет неловко, если я приду? — он сделал паузу. — В какой-то мере ваша невеста была в коме и из-за меня, поэтому я пойму… Натаниэль улыбнулся. Война отняла у них всех силы, и он не хотел, чтобы на его свадьбе присутствовала часть той разлуки. — Я оставлю вам место. Куникида неровно улыбнулся (словно забыл, как это делается) и ушёл.

***

Когда ему исполнилось 27 лет, Натаниэль не ожидал какого-то торжества. Но праздник всё же состоялся. Мэг настояла на приглашении всех бывших членов Гильдии, и он согласился. Наступил день Х, и они стали приходить один за другим. Первым появился Марк Твен. Лавкрафт и Стейнбек пришли вместе. Он заметил, что у них под своими собственными Метками есть татуировки с Метками друг друга (очаровательно, подумал он). Был ещё один человек, которого он ждал, хотя не знал наверняка, придёт ли он. В этот момент он заметил, как в комнату неловко входит По. Наступила тишина, которая, впрочем, тут же прервалась. — Эд здесь! Я так давно тебя не видел, бро! — воскликнул Марк. — Я был занят, — он пожал плечами. — Я слышал, ты вступил в ВДА, — сказал Лавкрафт. По кивнул. Маргарет улыбнулась ему. — Я слышала, ты нашёл парня. По ухмыльнулся шире, чем Натаниэль когда-либо видел. — Нашёл. Стейнбек рассмеялся. — Он милый? — О, ты даже не представляешь. Он даже не может разобраться в станциях метро, но он единственный, кто может победить меня в раскрытии дел. — В жизни не поверю! Ты так хорош! — воскликнул Марк. — Похоже, вы неплохо уживаетесь вместе, — засмеялся Натаниэль. — Не забудьте пригласить меня на свадьбу, — сказала Маргарет. Они выпили больше разумного и общались так, как никогда раньше. Спустя несколько часов они наконец вспомнили, что нужно съесть торт. — И тогда он говорит: «Ну, хорошо, потому что это была не моя собака!», — закончил Стейнбек. Стол разразился хохотом. — Почему ты никогда не говорил мне, что родился четвертого июля? — спросил Марк. Натаниэль улыбнулся. — Ну, я… Говард! Я же говорил, никаких щупалец за столом! — крикнул он в отчаянии. — Извини. — Чувак, без обид, но я не хотел осьминога в своей пасте, — Марк сделал ещё одну попытку. — Не осьминог, а хтоническая тварь. Стейнбек одарил его взглядом. — Ладно, — Лавкрафт нехотя спрятал щупальца и посмотрел на Джона с укором, который тот упорно игнорировал. Их руки всё ещё были по локоть в крови, их разум всё ещё ожидал опасности в любую секунду. Но это, подумал он, и было то, на что похожа любовь. От Мэг, Марка, Джона, Лавкрафта, даже от По. Это и была любовь. Да, Натаниэль Готорн был обречён на такую жизнь с самого начала. Он никогда не был так счастлив.