Откровения для моего Первого Маршала.

В отблесках каминного пламени пляшут рыжие блики. Они отражаются на бокале, переливаясь и играя в какую-то причудливую игру. Камень перстня иногда касается стекла с тихим звяканьем. Он аккуратно держит лист бумаги, полностью исписанный какими-то стихами. Почерк оруженосца узнаётся практически сразу-же. Очередные оды Катарине? Вам я сказать хотел, но смелюсь Лишь с восхищением смотреть И может быть совсем бесчестно Но не сочтите вы за лесть Быть может мне судьба вверяет Этот губительный кинжал Но только сердце повторяет Чтоб я его к груди прижал. — Какая дурость. — усмехается Ворон. Неужели юноша и правда пишет свои ≪литературные произведения≫ еë Величеству? Занятное действие. Ох, как же стыдно мне признаться Сойдёт мне кара от небес И днём и ночью, мне б касаться Пальцами ласково колец Для вас сей всё — простая шутка А мне тоскою сердце жмёт Пусть шепчутся в околках слуги Быть может, кто меня поймёт Улыбка касается губ от собственного предположения. Речь уже вряд-ли идёт о Катарине, да и вряд-ли о какой-нибудь другой женщине. Мысли о личной персоне кажутся ему неуместными, но что-то внутри подсказывает ему, что он мыслит в правильном направлении. Предатель памяти отца Не вам, но я себе признаюсь И днём и ночью, без конца Создателю об этом каюсь Предатель, грешник, мужеложец С ума сошедший я дурак Всё так же ваш оруженосец Готовый снизойти в Закат. Хотел признаться в ночь Излома Но страх, увы, сильнее нас Мешая стыд я со ≪слезою≫ Глядел украдкою на вас. Синева бьётся чем-то ещё более выразительным, чем обычно. Глупая писанина оруженосца приобретает какой-то смысл, нелепые стишки посвящённые Ворону и ни в коем случае не должны были попасть к нему в руки, убираются в стол. Там ещё с другой стороны есть, но это он дочитает потом. — Монсеньор, вы меня звали? — тихонько открывается дверь, русая макушка появляется в проходе. — А вы у нас давно в стихотворцы записались, юноша? Пишете отвратительно. Но думаю, вы ещё набьете руку.