Сюрприз для хорошего мальчика

      — Знаешь, я тут подумал… — Димка выходит из ванной, на ходу вытирая волосы и лицо полотенцем, и ткань глушит вторую часть фразы, лишь неразборчивое глухое бурчание слышится. Правда, что с полотенцем, что без него — никакой разницы, потому что…              — Боже, Дим, ты не мог одеться, прежде чем?.. — не то чтобы я был очень против, но когда полгода не видел своего любимого, а тут он перед тобой распаренный, расслабленный, еще более прекрасный чем даже во снах и мечтах и лишь в одном полотенце, что каким-то чудом и на честном слове держится на бедрах, мозг превращается в какой-то сладко-похотливый кисель, честно, и не хочет соображать категорически. — Ведь знаешь же, что мне сейчас ехать нужно, а как я смогу работать после такого, ну!..              — Быстрее вернешься, — Дима, нарочито вульгарно виляя бедрами, подходит, чмокает смачно в подставленную с готовностью щеку, тянется к чашке кофе, делает из нее шумный глоток.              — Ну эй! Это мой,— протестую, дуюсь показушно, театрально, а в глубине души кричу от счастья: у меня кто-то отобрал кофе! Не потому, что уж очень люблю делиться, а потому что кто-то. Кое-кто. Вернулся под самый праздник и будет тут в Новый год, наконец-то встретим его вместе, столько лет не удавалось. Кстати, сколько? Почти с самой школы, да, со школы, значит, уже десять. И этот кое-кто и после будет целых два месяца рядом. Это ли не счастье, когда любишь моряка!              — Не жадничай, — Дима ухватывает у меня из-под носа еще и бутерброд, садится на соседний стул, облокачивается на столешницу, работает размеренно челюстями. Пододвигаю все блюдо с тостами к нему, кошусь на чашку с кофе — ай ладно, пусть, а я попью на работе! — захлопываю крышку ноутбука, убираю его в сумку:       — Ладно, я поехал, постараюсь вернуться как можно скорее… — не просто постараюсь, а сделаю для этого все возможное. Чертов Димка, не мог приехать вечером, а не с раннего утра, теперь целый день это мучение!              Он идет провожать меня в прихожую, и я торможу на пороге, не зная, чего сейчас больше хочу: сбежать из собственной квартиры, трахнуть Димку прямо тут на пороге, наплевав на минимум сотню ждущих меня сотрудников, или удавить его, потому что полотенце свалилось с него еще в кухне.              Мы целуемся жадно, развязно, Димка прижимается всем загорелым в южных морях сильным горячим телом, а потом бесцеремонно выпихивает меня за дверь, язвительно напомнив про совещание и ждущих людей. Перевес в голове происходит в сторону «удавить». Потом, вечером. Или хотя бы придушить. Легонько.              Домой возвращаюсь уже почти никакой: долгое бурное совещание сначала с инвесторами и акционерами, потом — итоговое собрание со всем коллективом, несколько мелких, но серьезных встреч с особо приближенными. Уже не то время, что я думал, буду дома, а гораздо позднее, Димка пялится в бубнящий глухо телевизор, падаю на диван рядом, подползаю под его руку, прикладываю голову на грудь, прикрытую уже теплой толстовкой, замираю. Чужое сердцебиение и дыхание, словно шум моря в ракушке — шшшш, шшшш, шшшш, — успокаивают, расслабляют, забирают усталость, нежные касания к волосам заставляют довольно урчать, а поцелуи в макушку вызывают мурашки по всему телу. Так хорошо…              — Завтра поедешь в офис? — Димка запускает руку под воротничок моей рубашки, предварительно расстегнув верхние пуговицы, — галстук я стянул с себя еще в лифте, а пиджак — в коридоре, где и бросил, но вот от всей офисной «брони» избавиться еще не успел, — и царапает осторожно загривок, разминает мышцы, продавливает бережно и умело ноющий седьмой позвонок. Чертова офисная работа, надо бы все же на массаж походить, или чтобы Димка освоил еще одну профессию, руки у него очень подходящие для этого дела, хотя у него для любого дела руки подходящие, самые лучшие, нежные и любимые на свете руки!              — Угу, — говорить не хочется, мычу, потираясь носом о Димкину шею, о скулу, как щенок, потом все же нахожу в себе силы и подаю голос: — Завтра с утра маленькое совещание опять, а потом — корпоратив. И каникулы наконец-то! Черт! — взметываюсь на диване, поражаю, похоже, Димку внезапной активностью. — Я забыл совсем же…       — Что? — он нежно, но властно укладывает меня обратно, обнимает крепко, не давая возможности вскочить опять. — Чего ты переполошился? Полежи до ужина, вечно куда-то тебе надо нестись! Передохни хоть минутку…              Я киваю: Димка прав — вечно я куда-то бегу, слишком все хочу контролировать, но вопрос надо все же решить, пока я не забыл снова и не стало поздно:       — Важное дело, — повожу плечом, ерзаю, устраиваясь удобнее, но не расслабляюсь до конца, — я забыл, что хотел тебе показать варианты, где мы можем встретить Новый год, чтобы ты выбрал. Есть один отель на Мальдивах: песок, вода, олл инклюзив и вот это все, Большаковы собираются туда всем семейством, а ты как раз говорил, что хотел с ними пересечься, — закатываю глаза, вспоминая, что еще рассматривал. — Потом еще Швейцария... Шале, лыжи, снег, шампанское, там тоже наверняка будет хорошая компания. И на выбор несколько ресторанов, мне кучу пригласительных наслали на банкеты, а потом куда-нибудь, куда захочешь… — на толстовке Димы гладкие вышитые золотом на шероховатой темной ткани буквы Freedom, я обвожу их пальцем, думая, не залезть ли под толстовку и…              Обрываю сам себя: сначала ужин! Димка сказал, что приготовил что-то поистине удивительное, что вот-вот — и будет готово, и так обесценивать старания будет не очень хорошо. Потерплю, столько терпел, что пара часов не сыграет роли, к тому же надо в душ и подготовиться, слишком давно не было, собственные пальцы не в счет. И дело, надо решить все же про Новый год!              Дима загребает мне челку, что упала на лицо, цокает языком, нажимает на кончик носа, как на кнопку — «бип!», вызывая смех и смущение, а потом серьезнеет, облизывает губы и молчит, заставляя испугаться. Неужели сейчас скажет, что и этот Новый год не удастся встретить вместе? Нет, он же обещал, что на этот раз точно будет дома все праздники!              — Ди-и-им… —смотрю ему в глаза, не оставляя шанса солгать в случае чего, еще больше к нему прижимаюсь, будто смогу его удержать так.              — Что ты?.. — Дима, похоже, не понимает, что меня беспокоит, пробегает пальцами по лбу, разглаживает морщинку между бровей. — Не хмурься, ну…              — Ты не сказал ничего насчет Нового года, — подаюсь непроизвольно к ласкающей руке, закрываю глаза. — Это меня напрягает… — Очень напрягает, если честно.              — Серьезно? — в его голосе слышится улыбка, а вот мне улыбаться не хочется. И не в усталости дело, а в… Нет, он правда, что ли, опять?!              — Да, серьезно. А для тебя это несерьезно? Или тебе все равно, где отмечать наш первый общий за десять лет Новый год? Знаешь, говорят: с кем Новый год и как встретишь — так его и проведешь, и я хочу, чтобы все, наконец, было идеально. И рядом с тобой. А тебе, похоже, плевать! Только не говори, что опять собираешься свалить! — меня несет: сказывается напряжение последних недель, вызванное и работой, и тоской по Диме, и мерзкой сырой Питерской зимой. И вообще нашим положением в России, этой нуждой скрываться, притворяться. Идиотизм, что я об этом сейчас думаю, но не могу остановиться, заткнуться — тоже. — Я думал, что…              — Тшш… Сереж, ты что? — Дима наклоняется, прихватывает за подбородок, заставляя запрокинуть голову, касается губами губ. Раз, другой. Немного отпускает. — Успокойся! Мне не все равно. Совсем. И я тоже хочу идеальный Новый год. И именно поэтому я хотел тебе предложить одну вещь, но мне кажется, тебе она придется не очень по вкусу, и я и не знаю…              Я остываю так же быстро, как и завожусь, всегда так рядом с Димой, с детства еще, затихаю, прерванный на середине спича, сворачиваюсь опять уютным клубком в сильных руках, от чувства вины за эту вспышку горят щеки и уши:       — Прости… — что бы там ни придумал Дима, если это будет означать Новый год вместе, я буду согласен, на все что угодно буду, лишь бы с ним, так надоело слушать бой курантов не с теми людьми. — Говори свою идею.              Он медлит, а потом говорит как-то неуверенно:       — Поехали на дачу. Вдвоем…              Я удивленно вскидываю брови:       — На дачу?..              Фактически, это загородный дом. Огромный участок, заросший соснами, березами и старыми яблонями в одном из садоводческих массивов, но в отдалении от прочих домов, рядом лес, река. На самом же деле несмотря на красивое название это едва законченная постройка, купленная мною когда-то за бесценок у какого-то разорившегося бизнесмена, практически необжитая и редко нами посещаемая, потому как нет то времени, то желания этим заниматься. Удивительно, что Димке хочется встретить Новый год там, и не только потому, что никакого комфорта не следует ждать, просто Димка сам говорил, что ему надоело торчать в четырех стенах, что он соскучился по «цивилизации», вечеринкам, друзьям, и Новый год — самое подходящее для такого время, а тут на тебе.              — Да, — он кивает уверенно, на лице ни капли сомнения, даже больше: я уверен, что это не спонтанное решение, а давно продуманный план. А раньше он ничего от меня не скрывал...              — Если ты так хочешь… — впрочем, я не собираюсь протестовать, всегда был согласен с идеей, что с милым рай и в шалаше. — Я предупрежу тогда сторожа, чтобы он проверил, что там со скважиной и отоплением. Когда ты хочешь поехать?              Хоть мы и не занимались домом, за ним все же приглядывали: местный парень минимум раз в неделю должен был ходить и смотреть, все ли в порядке, не лопнули ли трубы и есть ли газ. И пусть он не звонил, а значит, никаких проблем не должно было возникнуть по приезде, лучше бы уточнить, чтобы не остаться в новогоднюю ночь посреди темноты и холода или не катить почти восемьдесят километров обратно по заледенелой трассе.              — Завтра?.. — Дима смотрит вопросительно, но не настаивая, вроде как, на своем. — Отбудешь свой корпоратив — и поедем. А я, пока ты на работе, приготовлю еды, соберу вещи.              Он точно все продумал, я уверен, но раз не хочет говорить, с чего вдруг возжелал уединения, не буду настаивать на ответе: должны быть у него свои секреты, потому киваю:       — Хорошо. — Пусть будет так.              Когда назавтра добираемся до дачи, уже темно, хотя едва минуло семь вечера: зима. Меня разморило в машине, и Диме приходится легонько потрясти меня за плечо, чтобы разбудить. Сдерживаю порыв послать любимого по-доброму куда подальше, разлепляю глаза, нехотя вылезаю из уютного тепла, потягиваюсь, чтобы разогнать кровь по телу и иду помогать таскать пакеты с едой, сменной одеждой и всем другим необходимым в дом. Хорошо, что сторож размел тропинку, и не нужно брести по колено в снегу этот десяток метров от авто — дверь гаража завалило, и придется нашему Прадо мерзнуть на улице, — до входа.              В доме тепло и как-то по-своему уютно, несмотря на аскетичный интерьер. После старого хозяина осталось немногое: несколько шкафов, столов да кухонный гарнитур и горстка мелочей еще от самых первых владельцев дачи, а мы купили только новый диван в гостиную и кровать в спальню и шторы, которых вовсе не было. И я уже предвкушаю, как мы сейчас поужинаем, потом зажжем камин — увы, электро, но настоящий топить рискованно, давно не проверяли тягу, — устроимся на диване и будем просто о чем-то болтать под бокальчик вина или молчать, что тоже хорошо, но не тут-то было, потому что едва я успеваю переодеться в «дачное», Димка тянет меня вновь на улицу.              — Куда?.. — я не хочу никуда идти, тем более, по темноте, тем более, по такому снегу, но любимый упорствует, потому решаю, что проще подчиниться, чем бороться с ним: раньше посмотрю, что он там хочет мне показать — быстрее вновь окажусь в тепле.              На улице, несмотря на горящие за границей участка яркие фонари, хоть глаз выколи, приходится подсвечивать путь мобильником. Кутаюсь в огромную старую Димкину дубленку и отчаянно, правда, мысленно, матерюсь, с трудом переставляя ноги, бережно обутые Димкой же в огромные — и где он их только взял? — валенки.              — Куда ты меня тащишь? — что такого удивительно он хочет мне показать, за чем надо идти к противоположной аж границе нашего немаленького участка, там ведь только сосны и старые яблони, оставшиеся от пред-предыдущих хозяев. Ну и разваленная компостная куча.              — Увидишь, — говорит Димка, как-то лукаво посматривая и поддерживая под локоток, когда я, словно утка, пытаюсь перевалиться через высокие сугробы. Шумно выдыхаю, стираю пот со лба — серьезно, каких-то двадцать метров, а будто стометровку на скорость бежал, — отвешиваю мысленно еще один «комплимент» милому, огибаю широкий, от покрывающего его снега похожий на снежный шар куст, кажется, чего-то цветущего и замираю, увидев то, к чему меня вел Дима, и проваливаясь в воспоминания.              

***

             — Просыпайся-собирайся, лежебока! Кто долго спит, тот конфет с волшебного дерева не снимает, — дедушка треплет меня за плечо, и как бы ни было велико желание натянуть мягкое стеганое одеяло на голову, уткнуться в подушку и проспать до обеда — каникулы же, можно, — подрываюсь на постели мгновенно, сую ноги в тапочки. На столе уже дымятся каша в тарелке и какао в кружке, дед возвращается к печи, чем-то гремит. Я быстро одеваюсь, умываюсь прохладной водой, сажусь за стол, приканчиваю завтрак в два присеста, иногда кидая взгляд на большую фотографию с черной полоской в углу, висящую напротив стола — ты бы гордилась мной, мама! — и, оттащив посуду к умывальнику, прыгаю вокруг деда в нетерпении: пойдем же уже, пойдем. Дед проверяет справился ли я с завтраком, кивает довольно, приглаживает мои волосы:       — Идем, — командует, и я вперед него несусь в сени, чтобы надеть куртку и валенки. Они огромные, «на вырост», но дед опасается, что протрутся раньше, чем я вырасту, утешаю его тем, что всегда можно поставить заплатки.              Выходим на улицу, мороз щиплет тут же щеки, солнышко зимнее отражается от белого снега, тут же начинают слезиться глаза, жмурюсь, и весь мир словно в калейдоскопе распадается на тысячи цветных «осколочков». Красиво! Дед свистит Дружка, тот нехотя, как я совсем недавно, вылезает из своей теплой будки, потягивается и первым трусит по целине в сторону леса. Я спешу за ним, снег, поскрипывает под старенькими лыжами, дед завершает процессию.              До Нового года один день, и именно в этот день я могу найти конфетное дерево, конечно, если я хорошо себя вел, тем, кто плохо себя ведет, конфетного дерева никогда не отыскать, им конфеты приносят из магазина. Мне тоже: хоть редко, но дедушка покупает то «Гусиные лапки», то «Дюшес», иногда даже «Ромашку» и «Ласточку», но из магазина и за деньги — это одно, а за хорошее поведение и с настоящего конфетного дерева, где они и растут — совсем другое!              Мы бродим по лесу недолго, но идти даже на лыжах по глубокому нетронутому снегу не так и просто, я уже еле передвигаю ноги, как вижу что-то, разительно отличающееся от окружающего черно-белого пейзажа, и ускоряюсь. Дружок со звонким лаем, проваливаясь в снег почти по макушку, летит туда же, куда спешу и я, и вот уже скоро мы с ним на пару прыгаем вокруг небольшой осинки, на которой вместо обычных листьев — конфеты в ярких обертках, самые разные, я боюсь коснуться их руками, пожираю глазами, выхватывая знакомые и незнакомые названия.              — Собирай урожай, — дедушка подходит, протягивает мне корзинку, и я осторожно снимаю конфетки с веток. Они не висят на плодоножках — конечно, я тогда еще не знаю этого слова, для меня это «хвостик», — как остальные плоды, а будто приклеены к самой ветке, и я стараюсь оторвать их аккуратно, чтобы не повредить кору. Конфет оказывается порядочно, и я несу корзинку, пыхтя от натуги и раздуваясь от гордости, что я такой хороший мальчик. А через год…              «Дурачок, дурачок! Сережка-дурачок!» — слышу я крики в свою сторону, пятнадцать первоклашек как один скандируют это, тыча в меня пальцами. На уроке по природоведению на вопрос учительницы, какие деревья со съедобными плодами мы знаем, после названных уже яблонь, груш, бананов и даже кофе я называю конфетное дерево. Учительница мягко улыбается, говорит, что такого не бывает, а конфеты делают на фабрике, я пытаюсь убедить ее, что бывает, бывает, я же видел и даже собирал с него плоды, ведь я хороший мальчик, а оно только послушным мальчикам открывается!              Ребята смеются, обзываются, пока учительница пытается призвать их к порядку, а я краснею, плюхаюсь обратно за парту, закрываю лицо руками: я и правда дурачок, глупыш, которого дедушка обманул, ну он же хотел, как лучше. А я изгой в классе и так, потому что бедный, потому что сирота, потому что по щекам веснушки, вместо тамагочи живая собака, дом с печкой и рваные валенки, подшитые разноцветными заплатками, потому что смешной деревенский говор, поэтому эта история не слишком повредит моей репутации. Но как же обидно!              Лишь один из класса не смеется — новичок Димка, переведенный к нам в конце второй четверти, после урока он подходит ко мне, пряча взгляд. Я слышал, как другие говорили ему не водиться со мной, потому что я дурачок, и он как-то нехорошо косится на меня, я думаю, что он собрался меня побить. Повод? Да им не нужен повод, чтобы так сделать. Но нет, Димка тянет мне руку, предлагает пойти погулять за поселок после уроков и просит, чтобы я рассказал ему о конфетном дереве, которое открывается только хорошим мальчикам.

***

             — Ди-и-им, — тяну я, сглатывая комок в горле и глядя на елочку, на ветвях которой конфеты в ярких обертках поблескивают в свете электрической гирлянды, на снегу маленькие отсветы, «зайчики», словно где-то припрятан диско-шар. Очень красиво. Очень волшебно! — Что это?..              Это самый идиотский вопрос, что я могу задать, но я не могу не спросить, мне кажется, что все это мне снится сейчас, что я сейчас проснусь и в лучшем случае в своей пустой одинокой постели, без Димки, что опять будет болтаться где-то в своих морях, а в худшем — в деревенском доме, где у печки сушатся рваные валенки, а на соседней кровати спит дед, и никакого Димки, никакой елки, никакого счастья.              — Ну ты же сказал, что был хорошим мальчиком весь этот год, — Димка обхватывает сзади, притирается щекой к щеке, устраивая голову на моем плече. Потом разворачивает лицом к себе и начинает покрывать мелкими поцелуями щеки, веки, словно собирает что-то губами. Слезы — оказывается, я плачу.              Мы снимаем в четыре руки конфеты с елки, Димка их так привязал — «не стал портить дерево клеем, да и он замерз сразу напрочь еще в тюбике», — что не сразу и оторвешь, а идти за ножницами или ножом слишком уж не хочется, я набиваю ими карманы дубленки и своей, и Димкиной, оставляем уже почти погасшую гирлянду, подключенную к автомобильному аккумулятору, и идем к дому. Я глубоко и шумно дышу, в груди приятно ноет, влажные до сих пор щеки пощипывает морозом.              Это самый лучший подарок на Новый год, что я когда-либо получал. От самого лучшего человека, что запомнил детскую историю, три раза за день проехал по заснеженной дороге по восемьдесят километров, устроил мне сюрприз и ни словом, ни намеком себя не выдал.              Устроившись после ужина, как мне и мечталось, на диване, мы обнимаемся, лопаем конфеты, закидываем все пространство вокруг фантиками, запивая сладость виски, а потом целуемся. Жарко, развратно, восполняя все, что упустили за полгода Димкиной командировки. Он уже почти залезает мне в штаны, как я шепчу ему на ухо:       — Хочу побыть для тебя плохим мальчиком, можно?..              Он рычит, подхватывает меня на руки, несет на второй этаж в спальню. Прежде чем оказаться на постели, я замечаю слабый далекий огонек на участке: мое конфетное дерево весело подмигивает мне, словно говорит «можно, действуй!». Я подмигиваю ему в ответ, а потом оказываюсь на кровати и забываю обо всем.              Внизу в гостиной бьют двенадцать старинные часы — остались ровно сутки до Нового года.