Муза

⠀      Греховные чувства падишаха мира к его Валиде — есть лишь проклятие шайтана, прожжённые сердца, жгучая ненависть и болезненная привязанность в одном хрупком флаконе, наполненном ядом, подобно приближающейся смерти: потерянной, окутанной в белые одеяния, насыщенной, выдержанной, кроткой. Сверкающий алмазный цвет, будоражащий кровь аромат черешни, клубники, хорошего вина, халвы и щербета. Непривычно бесконечный шлейф послевкусия, как горьковатый на вкус восторг ею, нежными волнами окутывающий сердце халифа, чтобы после не медля вонзить в него сотни кинжалов, ибо Кёсем султан — палач и мишень, потому что в этих играх за кровавый трон нет победителей и оба это знают наизусть, потому сильнее гневаются, рассыпаясь на части от собственных мазахистских выстрелов. Кёсем султан — неизлечимая болезнь, запрятанная где-то в глубине сердца, что распространяется по каждой клеточке организма, обманчиво деликатно и воистину любовно лаская плоть: прокручивая в ладонях острое лезвие кинжала, чтобы наконец нанести желанный удар. Султан Мурад помнит, как хотел в ответ сломать хрупкие женские бёдра, искрошив в порошок, чтобы они в первый день морозного февраля снегом рассыпались на промерзшую землю, отогрев её обманчиво ласковым ледяным пледом.       Губы привычно шепчут о всепоглощающей ненависти, вкалывая слова иголкой в воспаленную от холода кожу, а пальцы, не забывают напомнить о еле живой, но всё ещё теплящейся где-то любви, зацеловывают своими мягкими касаниями хрупкие плечи, словно мать и сын — два несмышлёных подростка, которые открывают для себя все грани друг друга, изучая каждый сантиметр кожи, запоминая звучание сбитого сердечного ритма по нотам. В Кёсем султан было слишком много всего, что по сей день живо и в Мураде, но изобилие постороннего, мучительно-жестокого, болезненного, ненавистного, отдающего презрением и горечью, подобно перцу чили, перебивало всё хорошее, что ещё было между ними.       Несмотря на очевидную схожесть характеров, они чертовски разные: она прячет всю боль под дорогими одеждами, становящимися для неё второй кожей, которую она сбрасывала, словно змея, каждый раз под покровом ночи, проникая ему в душу, чтобы украсть ещё одну важную часть падишаха, бесстыдно забрав себе. Кёсем же целует её каждый ломаный изгиб, читая сына, будто открытую книгу, как мусульмане читают коран. Она знает — Мурад отчаянно ненавидит кофе лишь потому что он горчит, ибо ему вполне хватает своей Валиде, которая зачастую походит на самые острые специи родом прямиком из Индии. Кёсем султан не верует в силу его любви, считая чувства эти одержимостью и отравой, которая постепенно убивает, разрушая не только организм, но и личность. Султан самовольно бросает себя в бездну, в объятия своей смерти. Кёсем султан возносит себя на пьедестал, как всегда пользуясь не только статусом сына, но и его чувствами к ней; Валиде признаётся в грешной любви, чтобы после кричать о презрении и ненависти. Она — его контрасты и противоречия, которые бесконечно из крайности в крайность, затягивают на его шее верёвку в пучине безумия, вынуждая потеряться там навечно.

***

      Они сидели вдвоём в султанских покоях, которые раньше были для Валиде султан чуть ли не самым уютным местом во всём мире: от Лондона до Турина, которые теперь рушились в глазах сына, а ей оставалось доламывать их своим презрением, которое стало для неё чем-то сродни защитной реакции, попытками удержаться в мире грёз, где она — регент государства и показать, что достаточно сильная, дабы вынести настоящую реальность. В голове вихрем проносился их недавний диалог, что ранил обоих в самое сердце.       — «Ты моя гибель, смертельная болезнь и орудие самоубийства. Я ненавижу в тебе всё, но больше всего мне ненавистен твой запах: ты пахнешь жасминами — счастливым детством, но вместе с тем морозной зимой, холодной, промерзшей до дна рекой и цитрусами. Как это возможно? Ты же состоишь из хрупкого фарфора, в тебе нет ничего, ты пуста!».       — «Мы сделаем вид, что я этого не слышала и между нами никогда ничего не происходило».       Кёсем улыбается, пока за окнами танцует вальс первый зимний снег, поглаживает пальцы падишаха непривычно-нежно, целуя их влажными губами, как бы извиняясь за очередную вольность и он знает, что за секундами выверенного тепла последуют часы боли, потому что это единственное, что было настолько близко ему, единственное, на что она была способна. «Поцелуй меня», — требовательно шепчет Мурад, и она целует, ощущая, как последние бабочки внутри, корчась от боли, умирают.       Она часто думала о том, как прекрасно было бы излечить эту больную любовь одной лечебной настойкой, которой обожгла бы язык и, ощущая горечь, дожидалась конца мучения, пока сердечная мышца немеет, не дозволяя чувствовать что-либо.       — Мехмет ага достойно выполнил свою работу, — бросив мимолётный взгляд на портрет султана Мурада, написанный одним талантливым художником, произнесла Валиде султан. — От него в восторге многие критики, говорят, что он добьётся ошеломительного успеха.       — То, что он написал портрет повелителя семи континентов — это уже величайший успех, Валиде. Ничего более благополучного в его жизни уже не произойдёт. Да и конечный результат далёк от идеала: вышло слишком неправдоподобно, обтекаемо и обыденно. Вы хорошо разбираетесь в живописи, потому, ответьте мне, разве вам бы захотелось вернуться взглядом к этой картине? — внезапно тихо произнес он, чтобы после устало улыбнуться, словно выдавливая из себя эту эмоцию: ничего сверхъестественного, всего лишь спазм лицевых мышц.       — Я во всем сферах хорошо разбираюсь, Мурад. Статус матери повелителя мира обязывает. Ты же явно любитель, когда дело касается искусства, — она изогнула тёмную бровь в немой усмешке и коснулась его ладони, поселяя в груди странное чувство, словно все это уже происходило с ними и даже не раз, а сейчас она старательно пытается воспроизвести воспоминания, начав пьесу с самого начала, аккуратно вкладывает свою ладонь в чужую, будто опасаясь, что падишах отпрянет, отдалится, закрывшись от неё снова, но ничего подобного не происходит, кроме того, что собеседник её большим пальцем прокладывает дорогу от локтя до запястья, вызывая волну какого-то неописуемого трепета в глубине души.       — Вы, кажется забыли, что я музыкант, Валиде, посему ваши слова не имеют под собой никакой силы, — мужчина протягивает ей небольшой бумажный лист с названием своей новой музыкальной композиции, который она осторожно берёт в хрупкие ладони и со всей силы сжимает в кулаке, ощущая, как сердце начинает нездорово бешено биться в груди. Не так, как всегда.       Кёсем султан на прощание коснулась его лба губами, а затем очертила пальцами линию его ожесточенного лица. Всё еще наивный мальчик, смотрел на неё, но лучшее было только впереди. Такие, как он, она знала наверняка, никогда не бросают начатое, даже если купол дворца упадёт на его голову, он завершит свою композицию, написанную для его единственной музы. Для его Валиде. Руки халифа попытались удержать её, чтобы продлить мгновения, проведённые рядом с ней, но она собственнически дерзко перехватила его запястья, давая понять, что больше оставаться не считает благоразумным. Быть может, сердце в груди кричало о другом, требуя совсем иного развития событий, но она заведомо знает, какой конец будет у их истории, если она останется, а потому убивает последних бабочек, что ещё беззаботно порхают где-то в животе.       — О чём, говоришь, твоя новая композиция? — после долгого молчания знакомый, чуть хрипловатый голос, разрывая тишину, заставляет падишаха вздрогнуть.       — Дословно можно перевести как «большая увертюра». Но смысл немного другой: нежелание жить без своей музы — той, что ценнее всех в этом мире. Впрочем, вам не понять, Валиде. Не хватит слов, чтобы описать, насколько сильно я желаю хоть раз остановить время с тобой, — Султанша любила его голос, томные взгляды на неё, восторженные интонации и застающие её в врасплох внезапные паузы. Каждое движение его говорило о любви к ней, словно она была больше, чем просто восхитительное воспоминание из детства, как он любил говорить, когда злился.       — Давай сделаем так: я подарю тебе несколько хороших словарей из собственной библиотеки. Этого, надеюсь, будет достаточно? — Мурад чувствует, как сводит скулы, поднимает глаза и смеётся, предварительно оценив достойный подкол своей Валиде. Пусть и безрадостно, почти обречённо, но от того не менее искренне.       — Валиде — ты единственная женщина, которая может испортить такой важный для меня момент. Ты единственная… — Мурад задумчиво смотрит на мать несколько секунд, выдерживая паузу, но не успевает закончить свою мысль.       — Ясно. Значит, словарь тебе я всё же подарю, — падишах улыбается в ответ так, словно уже готовит очередную колкость, дабы одержать победу в их словесной перепалке, но отчего-то говорит вовсе не то, что давно вертелось на языке, а то, что первое поселилось в голове, пройдя короткий путь прямиком из сердца.       — Кроме того, ты первая, кто так свободно позволяет себе меня дразнить, матушка, — ей и самой приходится изобразить нечто походящее на улыбку — такого рода отвлекающий манёвр от чего-то действительно важного, всегда срабатывает безотказно. Впрочем, его это доброе «матушка» не могло не вызывать усмешку в той ситуации, в которой они вдвоём оказались.       — Первая? — её сердце желает остановиться. Оно разрывается по швам от его смелых суждений, самовольно отдаётся в сильные руки падишаха. Отчаянно отбивает сумасшедший ритм, практически вырываясь из груди, слепо веря, что султан Мурад не останется в стороне и спасёт его, забирая себе, как самый ценный дар, дабы оно точно продолжило биться.       — Единственная, — задумчиво произносит султан в ответ.       — Как же воинственная венгерская принцесса? Была недостаточно хороша? — не отводя пристального взгляда от листа бумаги, со всей силы сжатого в собственных ладонях, она, наконец, позволяет себе взглянуть на него.       — Каждый раз, когда смотрю на тебя, все другие растворяются, как мираж, будто перестают существовать, — Валиде замирает, потому что шум от окончательно сбившегося сердечного ритма своей силой перебивает громкость вороха мыслей. Откуда ей было знать, что всё зайдёт так далеко?       — Только когда смотришь на меня? — Кёсем султан почти никогда не дозволяла себе плакать, как и теперь. Глотает горький ком в горле, набирает в лёгкие воздуха и закрывает глаза, силясь забыться, утратить способность ощущать пронзительную боль в грудной клетке. Ей хочется верить, что однажды её сын-повелитель излечиться, обретёт столь желанный покой, но вместе с тем корит себя за то, что самолично позволила его миру так внезапно рухнуть.       — Всегда. Я уже долгие годы живу с этим, — он садится непозволительно близко, но поймав на себе её неодобрительный взгляд, словно одумавшись, замирает.       — Как твоя Валиде, я обязана принять меры, ты же прекрасно понимаешь, мой лев? — Султанша не поднимая взгляд на сына, практически тактильно чувствует, как тот в гневе от услышанного, закатывает глаза. Это выводит бывшего регента из себя, но она изо всех сил старается сохранить непринуждённый вид.       — Если продолжишь говорить так — я окончательно сойду с ума, — слышится тихая, едва уловимая усмешка. Немного ребяческая, по детски наивная, обрывающаяся пронзительным, наполненным разочарованием, взглядом, оповещающим о нежелании продолжать столь неприятный диалог.       — Именно поэтому моё присутствие опасно для тебя. Я была против ссылки в Старый дворец, но теперь вижу, что это единственный выход. Боюсь, если мы ничего не сделаем, то я послужу причиной твоего безумия, — султанша продолжает настаивать, лукавая улыбка касается её губ. И сейчас, повелитель мира словно впитывает её, ловя глубокий взгляд своей Валиде.       — Ты не причина, ты и есть моё безумие, — Кёсем не вникает в смысл сказанных им столь важных слов. Просто выходит из покоев, с таким горделивым видом, будто снова взяла в свои руки султанат, пока внутри всё стремительно рушилось. Казалось, ещё немного и целый мир упадёт на её хрупкие плечи, заполняя всё вокруг болью и унынием. Султаншу словно убили, но позволили продолжить дышать, отняв будущее и лишив смысла всё настоящее.

***

      Лист бумаги по-прежнему разжигает женскую ладонь, пока она гуляет по ночному саду. Во рту так обыденно ощущается привкус триумфа, но в груди что-то противно ноет, ночной воздух становится тяжелыми и дышать делается всё труднее. Разжав пальцы, она позволяет ветру подхватить единственное доказательство его чувств, которое готово было стать крахом всего, что у них было, всего, что она строила долгие годы непосильным трудом. Кёсем султан поклялась остановить их грехопадение и она сдержит слово, данное им обоим, ведь уже приняла свою настойку, и сердечная мышца снова онемела. ⠀⠀⠀