Утро грустного Санты

Калитка закрылась с неприятным металлическим лязганьем. Глухо хлопнула дверь такси, и машина отъехала, увозя ночного гостя. На присыпанной белым дорожке отпечатались его следы, а губы еще хранили вкус поцелуя. Вряд ли они ещё когда-нибудь увидятся. Да и не надо, так лучше. Однозначно лучше. Николай постоял на морозном воздухе, вдыхая его как можно глубже, чтобы прочистить голову. Сгреб с перил немного снега, слепил крепкий шарик и с силой кинул его в ближайшую к дому тую. С удовлетворением отметил, что попал, и вернулся в дом. Атмосфера праздника, которую он так старательно создавал в течении нескольких дней, сейчас отчего-то показалась гнетущей. В дневном свете гирлянды из синтетической ёлки выглядели нелепо, а из потухшего камина тянуло гарью. На столе еще стояла посуда с остатками завтрака, на спинке стула пристроился сброшенный халат. Надо всё привести в порядок, выстирать постельное бельё, вычистить камины, помыть посуду и выбросить мусор. Но вместо этого он уселся в кресло, развернув его так, чтобы видеть заснеженный сад. Вся эта история выглядела довольно странной. Недели три назад к нему обратился с просьбой коллега. С очень необычной, надо сказать, просьбой. И не то, чтобы они были близко знакомы, просто несколько раз совпадали ночные дежурства, а их отделения находились на одном этаже с общей ординаторской. Миша из второй хирургии показался приятным, и они вместе ужинали, если удавалось выкроить на это время, и пили чай, перебрасываясь ничего не значащими репликами и обмениваясь больничными новостями. И когда тот с явной неловкостью попросил уделить ему время для разговора, Николай легко согласился, полагая, что у коллеги возник какой-то рабочий вопрос. Однако речь пошла совершенно о другом. — Коль, не хочу ходить вокруг да около, так что можно я сразу к сути? — Конечно, давай. — Я не из любопытства, мне для дела нужно. В общем, ну, тут слухи всякие ходят. Короче, ты действительно гей? — Хм, неожиданный вопрос. Ну раз тебе для дела, то правильнее сказать, что я бисексуал. Просто считаю, что интимные отношения с коллегами мешают работе, поэтому как-то сказал одной сестричке, что я не по девочкам. А ты с какой целью интересуешься? — Да понимаешь, у меня братишка есть. Он как бы на перепутье. Вот я и подумал, что, может, ему стоит поговорить с кем-то, кто в теме. А если это будет врач, то ещё лучше. — А брат сам готов разговаривать об этом? — Да он-то и не только разговаривать готов. Но не нанимать же ему хастлера в самом деле?! В тот раз Николай обещал подумать, как лучше организовать беседу с Мишиным братом, а потом ему пришла в голову идея, которую они вместе обмозговали и проработали в деталях. Это было куда лучше разговора в кабинете и открывало широкие возможности. На удачу, родители как раз уезжали к сестре в Канаду понянчиться с новорожденной внучкой и просили в праздники присмотреть за домом, так что встречу решили устроить в неформальной обстановке и обставить как подарок. До последнего сомневались в необходимости практического опыта, но всё же договорились не сбрасывать со счетов и такую возможность. Николай и сам не был уверен, что сможет довести дело до конца, но окончательно согласился лишь после того, как увидел фотографию предполагаемого собеседника. Сходство было поразительным. Возможно, причиной тому семитские корни, но с экрана смотрело лицо, которое казалось почти знакомым. Такая же бледная кожа, немного длинноватый нос, хотя и без той самой изысканной горбинки, глубокого карего цвета глаза под шапкой тёмных вьющихся волос. Такая же тонкая беззащитная шея и узковатые для мужчины плечи. Легкая сутулость, слишком длинные ноги и руки и общая утонченная грация. За десять лет память немного стёрла черты того, другого, и поэтому казалось, что это он и есть, тем более что на фото мальчишка был немного не в фокусе. Уже потом, когда он робко вошёл в гостиную, ещё не замечая сидящего в кресле Николая, в сердце будто кольнули спицей, а дышать стало трудно. В полумраке, подсвеченный лишь пламенем камина и разноцветными лампочками гирлянд, этот мальчик был так пронзительно похож на Илью! Словно не было всех этих лет, словно они и не расставались. *** На первой же лекции по истории медицины Николай ухитрился заснуть. Накануне с приятелями отмечали начало студенческой жизни, засиделись допоздна, не столько бухали, сколько снимали напряжение, все же начинается совсем другая жизнь. Колька несколько раз порывался уйти, но его не отпускали — куда ж без гитары! Играть Колька был мастер, целых четыре года занимался. К нему даже прозвище приклеилось по аналогии с известным музыкантом — Санта. Засиделись глубоко за полночь, и в итоге он утром еле разлепил глаза. Толкучка в транспорте помогла немного проснуться, но стоило оказаться в теплом душноватом помещении, как его сморило. — Эй, проснись! Ты совсем офигел? — в бок толкнули чем-то острым. Колька вздёрнулся и ударился башкой. — Да тихо ты! — зашипели сбоку. Оказалось, он не только заснул, но и примостил голову на плече соседа. По окончании лекции тот сунул ему свою тетрадь: — Спиши, потом отдашь. Я из четвёртой. Они оказались из разных групп, но лекции и часть семинаров у них совпадали, поэтому Колька всегда искал в аудитории лохматую макушку и старался сесть рядом. Илюха происходил из семьи потомственных врачей, дед его и вовсе был каким-то светилом, а отца настойчиво приглашала к себе немецкая клиника. Он отлично соображал по всем предметам, точно впитал эти знания с молоком матери, и всегда был готов помочь. На первом занятии в анатомичке он держался рядом и, как признался потом, заранее приготовил пропитанный нашатырём ватный тампон в пластиковом контейнере на случай, если Кольке с непривычки станет дурно. Их приятельство вовсе не походило на простые пацанские отношения, которые складывались у Кольки с одноклассниками и во дворе. С Ильёй они разговаривали об учёбе, о медицине, о музыке и книгах. Часто вместе шли до метро и могли зависнуть в сквере, увлекшись какой-то темой, и сами не замечали, как пролетало время. А как-то, когда на улице от души поливало, и выйти означало моментально вымокнуть, они нашли пустую аудиторию и сели делать домашку по химии. Дождь монотонно стучал по жестяному подоконнику, в стекло скреблись мокрые ветки, словно просились внутрь, а в кабинете было тепло и уютно. Они склонились над столом, поочерёдно переворачивая страницы учебника, и в какой-то момент их пальцы соприкоснулись. Этот мимолетный контакт почему-то смутил их обоих. В нём будто бы было что-то интимное, и то, что Илья не сразу прервал его, а на несколько секунд задержал Колькину руку в своей, пробудило новый интерес к однокурснику. Он стал обращать внимание на длинные, с узловатыми костяшками, пальцы Ильи, на его тонкие запястья с голубыми прожилками вен. На то, как он изящным движением подпирает щеку во время лекции, как ерошит волосы, когда о чём-то задумывается. Он ловил себя на том, как залипает на узкие щиколотки, которые становятся видны из-под брючины, если Илья закидывает ногу на ногу. А ещё этот запах, какой-то ни на что не похожий. В нём смешивались нотки эвкалиптовых леденцов, которые слабый горлом приятель регулярно мусолил во рту, мандариновых корок, вечно запихиваемых в сумку, и отчего-то корицы. С каждым днём становилось все непонятнее, отчего так трепыхается в груди, если рядом оказывается Илья. Почему привычное дружеское рукопожатие теперь вызывает дрожь, а слегка обветренные, слишком пухлые для этого узкого лица, губы неизменно притягивают взгляд. При этом внешне их отношения ничуть не менялись, они все так же обсуждали учёбу, болтали о преподавателях и однокурсниках, и, казалось, Илья вовсе не замечает повышенного интереса к своей персоне. Все изменилось в один день. В перерыве между лекциями однокурсники обсуждали недавно вышедший фильм с умопомрачительными спецэффектами, и Илья предложил тоже сходить его посмотреть, тем более что они давно собирались. И вот там, в тёмном зале, пока вся публика пристально следила за погоней и перестрелками, Илья взял его за руку. От неожиданности Колька вздрогнул. Лёгкое прикосновение прохладных пальцев произвело эффект куда более сильный чем всё то, что происходило на экране. Дальнейшие перипетии героев уже мало волновали. Гораздо важнее было то, что ощущалось кожей, а именно чуть заметное поглаживание, еле уловимая вибрация дрожащей от волнения руки. После сеанса они не проронили ни слова до самого метро. И только на эскалаторе Илья заглянул Кольке в глаза и спросил: — Всё нормально? — Все нормально, — Колька, наконец, расслабился и улыбнулся. — Все даже очень хорошо. Игра в «коснись меня незаметно» длилась около месяца. Они чуть дольше задерживали рукопожатие, задевали друг друга пальцами, открывая дверь или передавая тетрадь. В очереди в столовке незаметно переплетали мизинцы в толчее. Эти жесты казались куда интимнее тех объятий и даже поцелуев, которыми обменивались парочки в коридорах. Кольку будто пронзало током — от пальцев к шее — и коротило где-то в груди. Новая фаза началась с давки в переполненном вагоне метро, когда поезда не было довольно долго, а потом набилось столько народу, что их буквально притиснуло друг к другу, и Колькин нос оказался вжат в затылок Ильи. Хватило одного глубокого вдоха, чтобы голову повело, как от выпитой натощак рюмки водки. А затем Илья сделал попытку оглянуться, подставив ухо, в которое Колька выдохнул, едва не застонав. Этой дозы хватило для формирования стойкой зависимости. Теперь хотелось снова и снова нюхать непослушные кудри, попробовать на вкус эту бледную кожу, провести подушечками пальцев по чуть оттопыренной нижней губе. Что он и делал, стоило им остаться наедине. Правда, случалось это довольно нечасто, отчего хотелось все сильнее. Как-то в библиотеке, где надо было найти нужные атласы, они забрели за дальний стеллаж и как два кота тёрлись друг о друга щеками, сплетаясь пальцами, пока их не окликнули. Конечно, они тут же расцепились, но оба были точно одурманены и плохо соображали, что от них хотят. Их первый поцелуй случился зимой. Они возвращались после занятий, как раз выпал свежий липкий снег, он искрился в свете голубоватых фонарей и так и манил учудить какую-нибудь зимнюю шалость вроде игры в снежки. И когда Колька отвернулся, чтобы слепить парочку, Илья резко толкнул его в аккуратно собранный сбоку дорожки сугроб. Не будь дурак, Колька уцепился за его куртку и потащил за собой. Они оба шлепнулись, да так, что их лица оказались близко-близко, а вокруг совсем никого. На темных волосах Ильи мотыльками осели белые хлопья, глаза казались бездонными, и Колька, как в замедленной съёмке, потянулся к этой манящей бездне, упал в её черноту и ощутил губами её обжигающий огонь. Их спугнула чья-то собака, обходящая парк в поисках приветов от своих приятелей, они смеялись и отряхивались, и оба понимали, что назад дороги нет. Знаний по анатомии и физиологии уже хватало, чтобы сообразить, что да как. Вопрос был исключительно в месте и времени. И когда он был решен благодаря отъезду Колькиных родителей и сестры на дачу к друзьям в новогодние праздники, то сомнений не оставалось. Тогда тоже стояла в гостиной ёлка, и её смоляной свежий запах наполнял квартиру, так же мигали лампочки в гирляндах и вспыхивали за окном фейерверки. А они, совершенно ошалевшие от пережитых эмоций, липкие от пота и не только, лежали на разложенном ради такого случая диване и глупо улыбались. — Знаешь, что я сказал бы, если бы ты был девчонкой? — Что теперь ты обязан на мне жениться? — Ну вот ещё! Я бы сказал, что у тебя самая красивая задница в мире! — Если б я был девчонкой, я бы, может, и обиделся. Но по факту это комплимент, — Колька зарылся носом в темные спутанные кудри и вдохнул умопомрачительный запах, ставший ещё ярче во влажных волосах. Их интимные свидания случались крайне редко, банально из-за отсутствия возможностей. У Ильи дома почти всегда кто-то был, в квартире у Кольки тоже далеко не всегда получалось выкроить хотя бы час без риска быть застигнутыми врасплох. Поэтому они ждали лета, когда можно будет уехать на дачу или хоть выбраться в лес с палаткой. Оба старались не спалиться в университете, нарочито держались на расстоянии, гасили взгляды, которые порой были красноречивее жестов. Подарочные пять дней обломились, когда соседка уехала в командировку и попросила кормить её кошку и чистить лоток, и эту почётную обязанность возложили на Кольку. Животное слегка обалдело — ещё никогда туалет не вычищался с такой регулярностью, а миска не наполнялась до краев. Диван хозяйки, пожалуй, тоже надолго запомнил выполнявшиеся на нем экзерсисы. Распростертый на тайком умыкнутых из дома простынях, Колька замирал от счастья, пока Илья аускультировал его грудную клетку, как учили на занятиях, обрисовывал своими тонкими пальцами переднюю зубчатую мышцу и даже пальпировал его живот. Сам он обожал целовать позвонки на худой Илюхиной спине, пересчитывать родинки, образующие дорожку от шеи до ямок над ягодицами и зарываться всем лицом в копну разметавшихся волос. Они совершенно не переживали по поводу своего «гейства», как будущим врачам этот нюанс казался им сущей мелочью. Родителей решили пока не посвящать в подробности и официально именовали свои отношения дружбой. Беда, как водится, пришла, откуда не ждали. В конце июня, когда уже закончилась летняя сессия, отец Ильи сообщил, что он принял предложение немецкой клиники и настаивает на том, чтобы сын поехал с ними, так как уже имеется договоренность о его зачислении в один из лучших медицинских университетов Германии, Шарите, и что невероятной глупостью будет упустить возможность получить диплом европейского образца. Колька не придал поначалу особого значения этой новости, поскольку подана она была как нерабочий вариант. Конечно же Илья никуда не поедет. Их универ ничуть не хуже, традиции, профессура, всё такое. Но уже к началу августа стало понятно, что мысли об открывающихся перспективах все больше занимают его. Колька с замирающим сердцем слушал, как Илья рассказывает об университетской клинике, о современных лабораториях и новейшем оборудовании. Замечал, что взгляд его загорается, когда он говорит о студенческом научном обществе, о котором на днях читал в интернете. Он даже нашел в соцсетях кого-то, кто там учился, и активно с ним переписывался. Позже стало известно, что родители уговорили Илью отправить документы сразу после сессии, просто, на всякий случай, и сдать необходимый экзамен по немецкому, который он довольно прилично знал. Прощались они до зимы. Договорились, что либо Колька приедет в Берлин, либо Илья в Москву, но они обязательно увидятся, а пока будут переписываться и созваниваться, интернет-то никто не отменял. Колька кивал и соглашался, головой он понимал, что, наверное, так лучше, это открывает такие возможности! Но вот возможности дышать, когда Ильи не будет рядом, он не представлял. В предотъездной суматохе они так и не вырвались на дачу, в последний момент что-то помешало, надо было дооформить какие-то документы. В последний день они до стёртых губ целовались в дальнем углу парка, но Кольке казалось, что Илья лишь частично еще рядом. Его взгляд куда-то уплывал, словно он уже видел корпуса университетского кампуса. В ту ночь Колька впервые в своей взрослой жизни плакал. Он затыкал рот подушкой, чтобы не выть, и к утру она была мокрой от слез, а на наволочке остались дырки от его зубов. Первое время они действительно переписывались чуть не каждый день и даже часто перезванивались. Илья рассказывал, насколько обучение в Германии отличается от отечественного. Он дополнительно занимался языком, и времени катастрофически не хватало. Со временем у него появились друзья, и переписка стала менее регулярной. Намеченная на зимние каникулы встреча, конечно же, не состоялась. Колька утратил интерес к учебе, стал рассеян на занятиях, и, естественно, завалил два предмета. Удивительно, что не все. Поэтому в каникулы надо было готовиться к пересдаче. Разговоры о том, что они обязательно увидятся летом, тоже постепенно сошли на нет. Время делало свое дело, и постепенно боль в груди стала притупляться. Необходимость учиться отнимала все больше времени, и за рутиной нерегулярность переписки уже не так замечалась. В середине третьего курса у Кольки даже возникли новые отношения. Девчонка сама проявила интерес и живо перевела его в горизонтальную плоскость. Она оказалась довольно умелой, и с точки зрения физиологии их общение было вполне удовлетворительным. Не было трепета, волнения, упоительного восторга, но оргазмы случались регулярно. Потом были и другие. И девочки, и даже мальчики. И это временами даже увлекало. Но ничего подобного тому первому чувству так и не возникло. Николай смирился, списав своё душевное онемение на спокойный темперамент. Даже уверял себя, что то, что помнилось ярким и острым, было скорее ответной реакцией на гормональный взрыв пубертата. И вот теперь, после ночи, проведенной с этим мальчишкой, он вспомнил те мелочи, которые подтверждали, что тогда, с Ильёй, это был всё же не просто секс. *** Он нащупал на столике плоское тело телефона и открыл профиль в соцсети. В строке поиска набрал имя, используя латиницу. Теперь оно писалось на чужом языке. Привычно пролистал фотографии. Давно не заходил, появилось несколько новых, которых он ещё не видел. Вот Илья с какими-то людьми в ресторане, они чокаются кружками с пивом и задорно улыбаются. А вот он на горнолыжном курорте. Надо же, а раньше подобные развлечения его не интересовали. Теперь он заметно шире в плечах, может быть, даже ходит в спортзал. Носит очки, и они ему очень идут. А вот он где-то на море, у самой кромки воды, рядом с женщиной и ребёнком. Неужели женился? Впрочем, почему нет? Тот первый опыт не был определяющим и для самого Николая, почему бы и Илье не выбрать гетеросексуальные отношения? Николай рассматривал фотографии, пытаясь разглядеть в этом взрослом привлекательном мужчине того нескладного угловатого Илюху, который так сладко стонал в его объятьях на диване соседки под пристальным взглядом недовольной кошки. На страничке несколько поздравлений с Рождеством и Новым годом, почти все на немецком и английском. И, повинуясь внезапному порыву, Николай пишет своё на русском: «С Новым годом, Илья! Пусть он станет для тебя новым шагом на пути к успеху! Желаю здоровья тебе и твоей семье!» Они не общались уже года три. Точнее, три года и четыре месяца. Последнее сообщение было в день рождения Николая. Забавная картинка с шутливым безликим поздравлением, на которое он не ответил. Какой смысл поддерживать ничего не значащие отношения? В тот год они даже не поздравили друг друга с Новым годом, и переписка оборвалась. Телефон вдруг завибрировал, уведомляя о сообщении. «Наверняка, реклама, или опять кто-то прислал дурацкий стикер, » — Николай лениво смахнул экран и не поверил своим глазам.       «Да неужели?! Ты снова решил продолжить нашу переписку ни о чём? Или тебе есть, что сообщить?» Илья ответил почти мгновенно. Телефон что ли в руках держал? Дрожащими пальцами Николай набрал:       «У меня все по-старому. Работаю, набираю материал для кандидатской. Как ты? Семья, дети?» Последние два слова дописывал через силу. Он и хотел, и не хотел знать ответ, хотя уже предполагал, каким он будет.       «Тоже по-старому. Тоже работаю. Родители здоровы, а вот бабушка сильно сдала.» Вот ведь чёрт! Как обычно, он уходил от прямого ответа. Но Николаю зачем-то непременно требовалось узнать, кем приходятся Илье та женщина и ребёнок.       «Жаль. Эсфири Самуиловне — крепкого здоровья. Родителям привет, если помнят меня. А у тебя славный малыш. Мальчик или девочка? Где отдыхали?» Илья медлил с ответом. Ожидаемо. Спустя несколько минут прилетела фотография, на которой Илья стоит с теми же людьми, но рядом еще пожилая пара и молодой коренастый мужчина. Следом — подпись:       «Гостил в Израиле у тёти. Ребёнок на фото — мой племянник Давид. Если тебе это важно, я не женат. И сейчас не в отношениях.» Конечно, важно. Прошло десять лет, а всё, что касается Ильи, до сих пор важно. И, наверное, всегда будет. Такое сообщение явно предполагало ответное признание, и Николай набрал:       «Я тоже не женат. И тоже не в отношениях.»       «Что так? Ты же, по слухам, пользовался большой популярностью в универе.» Сквозь строчки сочилась обида, или это только показалось? Ну что ж, похоже, пришло время вскрыть старые нарывы.       «А что мне оставалось, если ты свалил, и мы стали просто приятелями по переписке? Ты не приехал ни зимой, ни летом на каникулы. А потом присылал только фотки, где весело проводил время с однокурсниками, и дежурные отписки.» После паузы на экране высветилось: «Ilya записывает голосовое сообщение». Прошло минут пятнадцать, прежде чем появилось уведомление. Николай нажал на воспроизведение. Сначала он просто слушал голос. Люди взрослеют, стареют, а голоса их практически не меняются. Чуть хрипловатый, наверное, спросонья, с едва заметно грассирующей «р», это тот же самый баритон, который невозможно спутать ни с каким другим. Пришлось прослушать повторно, потому что с первого раза уловить суть не получилось.       «Да, я уехал. Мне непросто далось это решение. Родители настаивали, меня приняли в Шарите, и, знаешь, тогда казалось, что особого выбора нет. Жалел ли я? Представь себе, да. Учиться на немецком было очень трудно, приходилось брать уроки, а университетская нагрузка тоже ого-го. Летом я умудрился сломать ногу, как ты помнишь. Я не писал, но были осложнения, и я не мог приехать. Но не проходило и дня, чтобы я не думал о тебе. Но о таком не получалось писать. А потом дошли слухи, что у тебя роман с Настей. Я, пиздец, как тогда переживал, но решил, раз так, то ладно. Ты посылал мне дежурные отписки, я отвечал, вроде как мы просто приятели. И тебя, похоже, это вполне устраивало. Я следил за твоими любовными похождениями, выискивая фото в соцсетях. И каждый раз это было больно, хотя за столько лет уже можно и привыкнуть. А потом решил по принципу «клин клином» и тоже рванул во все тяжкие. Но это всё было фуфло, эрзац. Так что нечего мне тут!» — голос сорвался на хрип. Единственно возможной реакцией было нажать на вызов. — Что? Скажешь я неправ? — Прав, Илюш. Мы оба, по-своему, правы. И я тоже всегда помнил тебя. Включи камеру. — Не хочу, я еще не умывался. Ты меня в постели застал. — Было бы классно посмотреть на тебя. Особенно в постели. — Придурок. Но на экране возникло изображение. Из-за того, что камера близко, нос выглядел большим, и надо же, борода! Николай смотрел на это изменившееся, но такое родное лицо, и не мог произнести ни слова. В глазах предательски защипало. Вот, казалось бы, столько боли и переживаний вокруг каждый день, а он готов чуть ли не расплакаться при виде того, кого не видел десять лет. — А ты секси! — Илья смотрел оценивающе. — Стал ещё лучше. Тебе идёт возраст. — Ты с бородой похож на Олоферна, — только и смог выдавить Николай. — Слава богу, Юдифи меня не интересуют. Единственным, от кого мне сносило башню, был ты, Коля. — Илюш… Мы что, выходит, два идиота, которые все просрали? — Это как посмотреть. Погоди-ка, я отключусь. Будь на связи. Николай замер с телефоном в руках. Столько лет прошло, а не отпустило. Увидел Илью, услышал его голос, и стало понятно, что чувство, так глубоко запрятанное, никуда не делось. Получается, все это время он страдал от собственной глупости, непонятно что надумав тогда, обиделся и сам всё испортил! Новое сообщение отвлекло от печальных мыслей.       «Встречай в Шереметьево, рейс в 21.20 из Берлина. Будем разбираться!»