Безымянный. (Черновой вариант)

На улице ревет пурга. Снег злобно хлестает по лицу, мешая смотреть на дорогу. Холодный ветер пронизывает до костей, не обращая внимания ни на куртку из медвежьей шкуры, ни на кожаные доспехи. Сугробы выросли гигантскими, а тропинки исчезли под слоем снега, поэтому я раз за разом проваливаюсь в него. Ноги задубели и плохо слушаются. Сама стихия будто обратилась против убийцы их хозяев, мстя за павших божеств. Амуницию я схоронил в старой охотничьей зимке. Продираюсь сквозь бурю к таверне, из которой валит дым и светит свет. После уличной пурги лицо приятно обожгло теплом таверны, разогретой печами и дыханием пьянчуг. Отдав верхнюю одежду служке, прохожу к таверной стойке, столкнувшись по пути с одним постояльцем. Гигант, с недовольным ворчанием, едва не расплескав пиво, двинулся дальше к своей компании. Хозяин, который скучая стоит у стойки, представляет из себя маленького, седого толстяка с узкими глазами. Увидев витиеватую татуировку на моей шее, он оживился, узнавши во мне пришельца с Запада. За Сокрушителя Богов тут явно назначена награда. — Здоровья вам, дорогой человек! Давайте я вас обслужу самолично, за тем прекрасным столиком, — с любезной улыбкой предложил старичок и указал на пустующий стол в углу таверны. Не отказываюсь от предложения и устало сажусь. Хозяин пытается втюхать мне комнату и прощупывает почву. — Я так понимаю, родом вы из Западных Княжеств? Ваши длинные, кудрявые, прекрасные волосы я ни с кем не перепутаю! — хитро подмигнул мне хозяин, — думаю вам бы чудесно подошла двадцатая комната на втором этаже! Как раз в вашем духе! Дикий стиль, все в охотничьих трофеях! — Не надо мне комнаты, на лавке заночую. Денег у меня немного, я еще поесть и выпить хочу. В соседнем селе горячо рекомендовали ваше грибное пиво. Да и не с Запада я, только родовое клеймо получил и на Север уехал с семьей. У меня здесь промысел с товарищем. Не люблю врать. Но приходится. К сожалению, очень часто. Хозяин заметно расстроился, хоть и постарался это скрыть. Хлопнув себя по большому животу, он рассеяно полуулыбнулся и подозвал служку. — Милушка, примите заказ у этого мужчины, — хмыкаю. Мне всего 28. Я лишь недавно юношей стал, — и добавьте пару ломтей вяленого мяса от меня в подарок, — хозяин медленно встал и прошествовал к стойке. Даже не верится, что этот приятный, престарелый человек собирался сдать меня страже за какие-нибудь копейки. Заказываю четыре кружки грибного пива, одну порцию сушеной рыбы и овощную передавку с гренками. Приняв заказ, служка ушла, махнув сложенными средним и безымянным пальцами, показывая что не против пообщаться. Не сегодня. И не завтра. И не со мной. Четыре кружки... Давно я превратился в пьяницу? ~ Уже как два года. За это время ты выпил больше выпивки, чем я за несколько столетий. Это учитывая то, что я раньше дружил с Богом Горячительного. И, стоит сказать, был отчаянным любителем загулять, — сурово отвечает мне божество на вопрос без смысла. Раньше он был мне наставником. Сейчас стал другом. Который иногда включает режим учителя и ругает меня. ~ И тебе привет. Чего молчал так долго? — наигранно бодро вступаю с богом в уже привычный, мысленный диалог. ~ Икаруто... Два года прошло, а ты не можешь перестать пить. ~ Я человек и я слаб. ~ Прости, — бог смягчает тон и ненадолго смолкает. После паузы продолжает, — хорошо. Можешь выпить, но немного. Чтобы завтра пошел искать снаряжение и проводника. Понял? ~ Понял, понял. Не отвлекай, пожалуйста, Кири. Это ведь она тебе придумала. Дурацкое имя. Абсолютно дурацкое. Ты еще очень раздражался и нес всякую злобную чушь, когда она тебя так звала. Я так и не понял, как ты общался с ней, сидя у меня в башке? ~ Я это прекрасно помню, — проигнорировав вопрос, даже с какой-то печальной ностальгической ноткой ответил бог и замолк. ~ Ты был не виноват тогда, — вновь прорезал тишину Кири и вновь умолк. В этот раз надолго. Я тогда упал. А когда поднялся, было поздно. Никогда не забуду ее последние минуты. Никогда не забуду то, как я зарыдал первый раз в жизни. Никогда не забуду мою Лиссану. Мою Лисс... Предстоит переход через горы. Не люблю их. Холодно и много камней. За восемь лет странствий я все никак не могу отвыкнуть от тундры и лесов моей Раты. Потягиваю принесенное пиво и похрустываю горячими гренками. В таверне пахнет дешевыми древесными выдушинами, жареным мясом и выпивкой. Стоит веселый шум и гвалт. Люди веселятся, орут песни, танцуют. Один я сижу в своем мрачном углу. ******* Просыпаюсь. Не без труда раздираю глаза и встаю. Мерзкое, грибное похмелье. Зову служку. Заказываю квас, жареную тушку белика и картофельную передавку. Сажусь за стол, поклевывая носом. Как же хочется завалится на лавку и отсыпаться до вечера, но нельзя. Сегодня еще очень много дел. В таверне, в которой еще не закипела жизнь, тихо и уютно. Из четырех небольших окошек льется мягкий, розовый свет рассвета. Большая, открытая печь, возле которой я сижу (все никак не привыкну называть их по северному — камин), обдает жаром и потрескивает дровами. Несколько постояльцев сидят за столами и завтракают, кто-то еще спит на лавках, подоткнув под голову вещи. Пара служек лениво ходят от стола к столу, принимая заказы у немногочисленных бодровствующих. Глубоко втягиваю воздух носом. Пахнет еловой смолой, теплым молоком с шоколадом и жареным мясом. После завтрака все же умудряюсь вздремнуть еще час. Потом собираю остатки денег с добытыми клыками иворога в кошель и отправляюсь на площадь. Нужно купить снаряжение, найти проводника и закупить провизии в дорогу. Город уже давно проснулся. Сейчас предпраздники перед Днем Рождения Богов. Люди рано встают и поздно ложатся спать, мало работают и много отдыхают. На торговой площади Рожденственская Ярмарка. Первым попадаю в Едов Ряд. Торговки и торговцы наперебой уговаривают подойти к ним. Продаются и зажаренные в масле булочки, и горячее шоколадное молоко, и прочие сладости от молочно-орехового печенья до пирогов с сахарными грибами и ягодными начинками. Везде снуют мальчуганы да девчата в расписных костюмах, продающие медовые карамельки всевозможных форм — рыб, иворогов, медведей и волкобоев. Торгуют и пирожками, различными грибами, пельменями, блинами и прочей праздничной выпечкой. Кто-то продает выпивку и горячащие блюда вроде грибной передавки или жарилки — густого и плотного киселя из горячительных трав. Прохожу едовый ряд, с истошно орущими продавцами, и попадаю в еще более шумный Даров, или же Торгов Ряд. Здесь наперебой расхваливают фигурки из кости, древесины, глины и камня. Торгуют резной посудой и домашней утварью, стоят разукрашенные стулья и шкафчики. Расписные ковры, скатерти, платки и наряды. Где-то проблескивают металлические изделия и подарочные мечи с саблями. Выхожу из торгового ряда на площадь. Едов и Даров, каждый представляющий полукруг, образуют что-то вроде подковы, соединяясь в ее середине. Она окружает площадь с основными празднествами шумной и гвалтной, веселой стеной. Посередь площади стоит резной праздничный идол Бога всех Богов - собирательный образ всех божеств. Вокруг него, все кому ни лень, водят хороводы. Дети выпрашивают у родителей ту или иную сладость, катаются на ледяных горках и коньках, носятся друг за другом по ярмарке. Молоднявые парни и девушки играют в традиционные игры, рисуют снежных птиц, устраивают настоящие парные выступления на льду. Взрослые торгуются, следят за детьми и тоже стараются веселиться вместе со всеми. Всюду царит веселый хаос и неразбериха. В такие моменты, часто забываю кто я и зачем здесь. Хочется самому влиться в этот людской поток, вместе со всеми плясать, есть сладости и веселиться. А потом понимаю что по сути сам сорву им праздник. Улыбаюсь грустной улыбкой и стараюсь насладится всем этим гвалтом и гамом. Всей грудью стараюсь вдохнуть все запахи, услышать все звуки, прочувствовать все вкусы. Это мой последний праздник. Постояв пару минут, иду дальше. Мне нужен Оружеев (он же Вещей) Ряд. Сейчас он не особо активен и создается ощущение, что вместо него остался лишь пустырь. Но торговля идет, хоть и тихо. Продавцы вкрадчиво рассказывают о доспехах и орудиях. Покупатели, по большей части из богатеев в окружениии охраны, неспешно выбирают амуницию. Иду вдоль рядов, ища нужные мне орудия. Наконец замечаю два ледохвата, висящих над прилавком. Торговец, увидев меня, оживился и натянул улыбочку. — Ждоровья, шипто. Што вам подшкажать? – с очень сильным шитским*6 акцентом проговорил торгаш. — Два ледохвата сколько будет стоить? — спрашиваю, указав на крюки. — О, эти прекрашные ледорубы! Отдал за них целое шоштояние. Каждый по шер... шер... шеребнику, — с трудом проговорил продавец. — Дайте оба, — не дешево конечно, но лучше не ужиматься с инструментом. При переходе через ледяную скалу еще развалится на части, и не спасет уже никто, — а у вас есть еще лыжи? — Лыжи, лыжи, конешно есть! Шамые луш.. лушие, кашественные! Шмажаны тюленьим шалом, а шделаны иж невероятного, прошного дерева, иж шитского дуба! Не трешкаютша, не ломаютша, лакированы и выглядят жамешательно! Полюбуйтесь шами! — торговец достает пару лыжин с полки и показывает. Выглядят и правда хорошо. — Я возьму, шипто, — говорю на его манер, — сколько с меня? — Три шеребренника, пожалуйшта. Выкладываю деньги, забираю вещи. Ледохваты закидываю в походную сумку, а лыжи подмышку и отправляюсь дальше по рынку. Покупаю еще медвежий утеплитель для куртки. Нахожу шипованные сапоги и отправляюсь назад. Снова прохожу веселый люд, захожу на Едоков Ряд. На оставшиеся деньги закупаю вяленое мясо, солонину и сушеную рыбу. Поддавшись на внутренние уговоры самого себя, в сумку летит еще пара больших, квадратных пряников. Далее моя дорога лежит на Работов Ряд. Он лежит на отшибе, уходя от Торговой Площади небольшой улочкой, оканчивающейся тупиком. Там можно найти проводника или наемника, батрака на поле или художника. Когда я прихожу туда, то оказывается что тут еще пустыннее чем на Оружееве. Все на празднике. Не отчаиваюсь и отправляюсь на поиски. За пару часов блужданий обхожу всех, кто сидит в клерах — специальных хижинах для наема на работу, и тех кто просто стоит на морозе. Проводников совсем мало, а те кто есть, в горы идти не собираются. Порядком замерзнув и устав, отправляюсь в таверну. Может там удастся найти кого-нибудь. ****** Вечерняя таверна богато разит запахами. Хвоя, береза, дуб, пряности и специи, грибные пиво и квас, выпечка — все сливается в один неповторимый аромат, забивающий выдушины и благовония. Взглядом ищу хозяина, но не найдя его, сажусь за стол. Ужинаю лишь парой ломтей мяса и четвертью пряника. Деньги сейчас не особо позволяют шиковать. Продолжаю глазами обшаривать помещение. Наконец замечаю лысую макушку толстяка и направляюсь к нему. Подсаживаюсь к его столу, мешая ужину. — Здоровья, хозяин. Извиняй что мешаю трапезе, но дело есть. Важное. — Здоровья дорогой человек, здоровья! Я только присел отужинать, не сильно вы мне и помешали. Что за дело? Ну и давайте общаться как здравые люди! Зовут меня Сивальдом, сыном Ишара и Миргхы, -- выдавив стандартную улыбку, ответил хозяин, с сожалением отрываясь от еды. — Сивальд, а ты не знаешь, есть у вас тут проводники? Мне надо через горы перейти, а городские не хотят. Отчаянный нужен. — Хм, — он нахмурил лоб, — знакомые мои все вроде не в городе, хотя... Да есть один, прямо в таверне. Мой дорогой друг, за небольшую плату проведет вас куда угодно. Он на втором этаже сейчас, отдыхает опосля обеда еще поди. Вы сядьте музыку послушайте, да обождите его. Когда спустится, сразу узнаете — у него шрам от медвежьего когтя на щеке. Обратитесь к нему как Уву, скажите что от меня, — Сивальд хлопнул себя по животу (думается мне, что у него какое-то помешательство на этом), — а я пожалуй откушаю. ****** Уву оказался хоть и жутким на вид, но веселым парнем. Как только появился в зале, так сразу начал кутеж. Поприставал к служке, дал в морду постояльцу, выпил с этим самым постояльцем, на спор разбил тарелку об голову и будучи уже изрядно подвыпившим, броском воткнул кинжал в стену. Когда я подсел к нему, он уже охмурял другую девушку. На щеке у Уву и правда красовался длинный и широкий шрам. Целая копна русых волос, непонятной степени чистоты, собранных в кучу косичек и хвостов. Под носом с небольшой горбинкой располагаются усы шевроном и колышек бородки. Глаза веселые и хитрые. Одежда не шибко древняя, но и не новая. Теплые, грязно-белые штаны на бараньей шерсти, плотная рубашка с поясом и бледно-серый плащ. Уву неохотно отослал служку,проводил ее долгим взглядом. Потом повернулся и вопросительно на меня посмотрел. — Я по делу. Надо меня и моего товарища (Безымянный хмыкнул) в одно место отвести. Плачу достойно. — Дык что за место? И по поводу оплаты поконкретней. Не любы мне плавучие условия, — голос у Уву оказался хрипловатым. Он сразу посерьезнел. Молча вытаскиваю из внутреннего кармана доспеха два клыка иворога и кладу на стол. — Половину сегодня, половину после дела. Свежие. Две недели назад срезали, — Уву жадно уставился на клыки и молниеносно сгреб один в карман. — Дык это клык иворога! Они же целое состояние стоят! Да я за такую плату вас куды угодно отведу. Хоть на днище морское! — проводник оживился, почувствовав наживу. Топнул ногой, отвернулся и выкрикнул: — Марюшка! Два стакана квасу нам! — снова посмотрел на меня и сказал, — дык это. Куды пойдем? Да и, — он огляделся, — товарища твоего не видал. Ты ж один как приперся вчера, так и сидел в одиночку. — Товарищ мой охотник. Зайти за ним надо будет. Тут недалеко, пятерку часов пешком на Северо-Запад. На лыжах можно за тройку-четверку управиться. — Ууу, мутный ты человек... Дык как там тебя? — Икаруто. — Ненашенское имя. Откуды приперся? — Я всю жизнь на Севере прожил. Но родился, — опускаю воротник, показываю родовое клеймо, — родился в одном из Западных Княжеств. Уву присвистнул. Огляделся и задумчиво почесал шрам. Потом пригнулся и приглушенным голосом спросил: —Дык ты это, не Сокрушитель случаем? Я слыхал что он с Запада. Отвечаю уже привычным смешком. — Какой Сокрушитель? Я тот еще вояка. С людьми то бы совладать, с Богами и рядом не лежал. У нас промысел тут охотничий. — А-а-а. Ну лады тогда. Пойдем сёдня иль когда? — Завтра. ***** После разговора с Уву, выхожу перекурить. На улице нет ни ветра, ни снегопада. Ярило уже скрылось за крошечным На и гигантским Лу. Оба брата бережно хранят свою спящую сестру за крепкими объятиями, сами освещая мир людей. Тлеющая скрута приносит легкое чувство эйфории, но совсем крошечное и незаметное. Когда табачка внутри кончается, кидаю остатки в снег. Сплевываю скопившуюся во рту горечь и стою под открытым небом, вглядываясь в Космос. Мир Мертвых... Мир-Прародитель... Мир-Тайна... Из раздумий меня выводит резкий порыв ветра. Вздрогнув, прихожу в себя и вижу рядом с собой Уву. Тот тоже стоит со скрутой и глядит вверх. -- Мы зовем их Ыв и Ан. Малый и Большой глаза, если переводить, -- неожиданно начинает он, -- это, жуткая вещь, да? Смотришь, и одна темень. Лишь Глаза Медведей сияют. Сияют, и смотрят за тобой. Чтобы вел себя хорошо. До боли знакомые верования. Буквально до боли. Не все мои шрамы получены от богов. Я ведь не только Сокрушитель, но и простой вояка, хех. ***** Выходим сразу после завтрака. Ни в таверны, ни в харчевни с проводником ходить нельзя. Или удерет на улице, или страже сдаст. Поэтому в сумке лежит запас провизии. За ночь выпал новый снег, из-за чего улица ослепительно сверкает белизной. Ярило светит бледно-желтым светом. По улицам снуют торговки и торговцы, ходят ряженые люди, веселятся дети. Празднества уже разошлись по всему городу. — Не боишься праздник пропустить? — спрашиваю у проводника, натягивая илгааки — "снежные очки". Забавное, но необходимое устройство на Севере, если, конечно, не хочешь ослепнуть. Сделано сея чудо из кости или бивня, по середине с узкой прорезью для глаз. — Да не, я на празднике завсегда погулякать успею, — сказал Уву, затем хохотнул и добавил, — дык какой же праздник без такого красного и гарного меня! Это ж не праздник уж не какой, а поминалки какие-то! Я улыбнулся. Поход с ним скучным не будет. Выдвигаемся. Покинув город, надеваем лыжи и дальше идем по припорошеной лыжне. Она ведет через к охотничьим селениям и избам. Свежий снег чуть похрустывает под ногами. Воздух чистый и сильно бьет хвоей в нос. Где-то попискивают белики и кричат птицы. Лес живет своей привычной жизнью. Его обитателям чужды боги и людские проблемы. Спустя пару часов останавливаемся на привал. Я сел на пенек возле разведенного костра и начал натирать лыжи тюленьим салом. Уву шастал среди деревьев, набирая снегу в котел, дабы сварить чаа, чая, не знаю, до сих пор не разобрался с произношением. Вдруг лесной покой разрезал громкий визг белика. Затем из кустов вылез Уву с огромной лыбой. В одной руке он держал набитый снегом котелок, а в другой здоровую тушку животины. — Щас жареного бахнем, — довольно произнес Уву и плюхнулся на бревно, — но только после чайка, — с этими словами он поставил котел на костер. — Ты что, уже есть захотел? Мы завтракала часа два назад, — усмехаюсь в усы, глядя на то как проводник лихо разделывает мясо. — Битва битвой, дружба дружбой, смерть смертью, а обед по расписанию, — пропел пословицу Уву, — подсыпь-ка снега в котел, а то весь уже сплавился. — Слушай, я вот думаю все: ты чего с длинными волосами, да еще и нарасброс. Неудобно ведь, — спрашиваю, набиваю котел снегом и снова сажусь за лыжи. Проводник замялся, а затем ответил: — Дык мне это, верование не позволяет, — неловко ответил он, — лукит я. Ежели волосы пообрублю, то связь с медведем-родителем потеряю. Несмотря на то что он сейчас пошел навестить Младшего, он скоре вернется. Несмотря на то что я уже знал ответ, все равно немного ошарашен. Лукиты... С их языка лу это медведь, а кит — рождение. Рожденный медведем. Тоже из Западных княжеств, но севернее моего дома. Мы с ними долго воевали, до тех пор как боги обоих стран не пали. — Так земляк считай получается. — Получается что так, — хохотнул Уву. И продолжил что-то напевая себе под нос, крошить бедного грыза в мелкие кусочки. Вдруг к нашей поляне подошла буроглазая рыжуха. Исхудалая и грязная. Настолько отчаявшийся хищник, что пошел грется к людям. Пару секунд постояв среди деревьев, она осторожно шагнула вперед. Потом смелее, еще смелее, а затем и вовсе улеглась у огня. Всегда им поражался, бесстрашные звери. Я перевел взгляд с животины на Уву, боясь что тому вздумается порешить зверюгу. Но тот молча глядел на нее, сжимая нож. Затем отрезал кусочек еще не измельченного беляка и кинул рыжухе. Та с тявканьем кинулась на мясо. — Вишь какие у нее глаза? Все в шрамах. Это ж этот, изгой. Я содрогнулся. Рыжухи очень умные, но жестокие друг к другу животные. Когда кто-то из них очень винился, его гнали из стаи, оставляя вокруг глаз жестокие раны. Потом выгнанный не мог найти стаю из-за шрамов и превращался в одиночку. Такие долго не живут, стайные это животные. По итогу весь беляк ушел на корм зверюге, а мы с Уву погрызли вяленое мясо и сухари. Рыжуха уже совсем обнаглела и откровенно ластилась к проводнику, подставляя голову под руку и поглаживаясь о нее. Тот даже не сопротивлялся и играл с ней, почесывая уши. Однако при попытке почесать живот, рыжуха огрызнулась и тяпнула Уву, а затем со злобным тявканьем отскочила в сторону. Проводник расхохотался, а затем встал и со смехом сказал: — Не, ну эт баба. Мужик поластится и покусать не может, значит девка. Как же мне тебя назвать? — на секунду задумался он, поглаживая укушенную ладонь, и торжественно произнес, — Голодранкой будешь. Ладно, пошли уж, — кивнул мне и пошел снимать котелок с костра. Сначала Голодранка не особо хотела уходить от кострища, но поняв что тепло ушло с нами, рванула вслед. Часа с два она трусила рядом, изредка забегая вперед, а затем хлопнулась на зад и жалобно тявкнула, смотря на Уву. Тот сначала поругался, посвистел, попытался уйти, но потом сдался, подошел, аккуратно взял ее под лапы и сунул за пазуху. Получилась забавная картина — здоровый, жутковатый, мужик с одним глазом и огромным шрамом, а из куртки выглядывает усатая мордочка рыжухи, смешно обнюхивающая одежду. ~ Трижды рыжухе добра ежели дашь, то верного друга ты заведашь, — внезапно сказал Безымянный, на лукитский лад. — Дык чего стоишь, помчали! — усмехнулся проводник и пошел дальше. Когда пришли в нужное место, начало темнеть. Снимаем лыжи и приставляем к стене. Обиваю обувь от снега на специальном порожке и собираюсь уже было войти, как меня останавливает Уву. — Дык ты чего, дурной чтоль? Духов дома надо успокоить, — с этими словами он кинулся рассовывать в специальную резьбу малюсенькие леденцы. По лукитским верованиям, утверждается что духи дома это детские обличья всех его предыдущих хозяев. Они часто изображаются кем-то вроде бестелесых медвежат, совершающих мелкие пакости и проказы, как любой ребенок. Но если их задобрить сластями, то трогать они тебя не будут. Чуть слышно смеюсь в бороду и жду пока проводник закончит свой сумбурный и странный ритуал. Наконец твот удовлетворенно кивнул и мы зашли внутрь. В избе не особо теплее нежели на улице, поэтому сразу отправляюсь к печке, камину, без разницы. Когда огонь разгорелся, достаю из-за очага оставленное засаливаться самодельное сало. Уву уже прочитал подготовленную записку и по-хозяйски развалился на лавке. Достал лучину и скруту. Поджог, палочку поставил на стол, а табачку закурил. Голодранка уже давно вылезла из-за пазухи и разгуливала по двум комнатам, обнюхивая каждый угол. — Чего накалякано? — кивком показываю на записку, прекрасно зная что в ней написано. — Да там про это, завтры припрется дружок твой, щас на охоте, — ответил проводник и стащил кусочек сала, — хорошее. Домашнее. — Понял. Щас поужинаем и поспим. Завтра товарища моего дождемся и пойдем. — Лады, — Уву рухнул спиной назад и развалился. Докурил скрутку и кинул остатки в помойный котелок. Голодранка, завидев лавку, запрыгнула на нее и пошла ее исследовать. Дойдя до лежащего, она аккуратно протопталась между ног, а затем мягко прыгнула к проводнику на живот. Подобрала к себе лапы и улеглась, вылизывая шкуру. Уву чуть охнул после приземления зверья и расхохотался. — Ох ты мой родитель, не мОгу. Чегось пристала? То за пазухой тебя таскай, то в роли кровати будь. Наглая вы, емзле, — и снова захохотал, подрагивая и доставляя рыжухе явный некомфорт. — Она же изгой. Стаи нет, вот, компенсирует. Тем более ты ее покормил и пригрел. Теперь не отвяжешься, — улыбаюсь и сажусь грется перед огнем. — Да знаю я, не первая и не последняя она такая. В свой мир их Младший забирает раньше чем нас, сынов Старшего. Люблю этих животин. Ласковые да умнющие, ух. Ежели палкать не бушь, к себе пускать да кормежить вовремя, то любить тебя будет, верою да правдою служить, — с этими словами Уву поднял рыжуху, повернулся и подоткнул Голодранкой бок. Та потявкала для виду, но убегать не стала. Спустя пару минут от лавки послышался храп и тихое сопение. Поужинав, тоже ложусь спать. Встаю рано, когда Уву еще дрыхнет. Тихо выхожу на улицу и вскрываю тайник возле стены избы. Первым делом достаю сверкающий закругленный щит. Затем шлем с пылающим гребнем. Легкую кожанку. Последним вытаскиваю копье. За восемь лет никак не могу им налюбоваться. Прекрасное оружие. Наконечник переливается даже на тусклом зимнем свете Ярила, а древко Скидываю шубу и надеваю доспех на подшубок. Щит за спину, шлем подмышку, копье в руку. Перед дверями ненадолго останавливаюсь. На холоде немного морозит, хочется быстрее ворваться во внутрь. Вздыхаю и захожу обратно в избу. Уву уже встал и пил воду. Увидев меня он поперхнулся и кинулся к столу. Выхватил кинжал из ножен и дрожащей рукой выставил вперед. — Значит все таки ты Сокру... Сокру... Сокрушитель, — заикаясь пробормотал он. Рыжуха недоуменно поглядывала то на меня, то на проводника. — Убери кинжал. Я не наврежу тебе, — начинаю спокойным голосом. Не видя реакции, хочу продолжить, как в диалог вступает Кири: — Я. Сказал. Убрать. Тебе. Кинжал. Я. Не. Наврежу. Тебе. Ты. Мне. Нужен. Я. Не. Убиваю. Людей. — произношу не своим голосом, чеканя каждое слово. Голова медленно начинает раскалываться, что сразу же перерастает в мучительную боль. — Опять... ~ Мне нужно тело. Ты его не убедишь, мы это давно поняли. Ни с одним проводником ты договориться не смог. Прости, я знаю что тебе неприятно. Неприятно, хах... Просто ужасно. Быть в своем теле, но не управлять им, это отвратительно. Еще и передача контроля очень болезненна. Уву нерешительно застыл с кинжалом в руке. Напуганный до чертей и ошеломленный, он совсем не был похож на недавнего весельчака. — Убери. — снова начал Безымянный своим жутким голосом, — Ты. Мне. Нужен. Я. Не. Трону. Тебя. Убери. Кинжал. Проводник дернулся в сторону, выйдя из оцепенения. А затем перехватил кинжал поудобнее и рванул вперед. Вместе вздыхаем с богом. Безымянный легко уходит в сторону от безумной атаки Уву. Следом бьет древком копья по спинной лопатке горе-вояки, и спокойно отбирает кинжал из ослабевшей руки. Отходит чуть дальше и замирает у печки. ~ Вернуть тебе тело? — спрашивает у меня, — он все равно может бросится, а ты будешь оглушен. — Верни. ********* — Слышь, это чего было? — Уву все еще полусидит у двери, облокотившись на нее спиной. Рыжуха прибежала к нему и лезла под руку. Он уже чуть успокоился и больше не пытался нападать. — Ты познакомился с Безымянным. — Хых, деньки тупых имен. Извини, я тебе не говорил, но "икарут" у нас переводится как баран. — Я знаю. Четыре года на фронте с вами стоял, подтянул лукитский. — О, вояка. — Ага... — Скажи, зачем все это? — Уву откинул напыщеное веселье и юмор, — зачем ты... вы убиваете Богов? Молчу. Безмолвный вопрос к богу повис в нашем сознании. Кири дает ответ. ~ Можешь рассказать. Это неважно. — Боги предали его, когда он хотел освободить человечество. Безымянный настаивал на том, чтобы уйти в Космос. Оставить нас жить по своему. Без божественной тирании. А они обманом заточили его разум. Он долго пытался вырваться из темницы. Чтобы... — Всем отомстить, — мрачно закончил проводник и с кряхтением начал вставать. — Завершить свою миссию, хоть и относительно кровавым путем. — Ясно, ясно... Но я то вам начерта нужон? — Нам нужен проводник через горы. Бог Разрушитель живет дальше. Я не смогу пройти горы в одиночку. — Лады, конеш... Но отдай мне кинжал. Он древний... Старый очень. Мне батяня его подарил. А ему его батя. И еще много батьков. — Отдам. Когда окажемся по ту сторону Семиглавой горы. ************ Просыпаюсь от лютой боли в висках, которая проходит по всей голове. Не сразу понимаю что я стою в полной боевой готовности, держа за шкирку унылого Уву, который, в свою очередь, держит Голодранку, злобно на меня рычащую. ~ Прости за неприятную пробудку, но это вынужденная мера. Он собирался забрать кинжал и сбежать. ~ Да ладно уж, — беззлобно отвечаю богу. — Ну и чего ты этим добился, болван? Мне сон нужен, а вот Безымянному не особо. Как ни старайся — не сбежишь. — Да понЯл я, понЯл. Мне надо было попробовать, — проводник насупился и пригладил рыжуху. — Вали спать, дубина, — отпускаю Уву и усаживаюсь на свое место — так, чтобы Бог наблюдал за обстановкой в зимке. Палец горит -- рыжуха, видимо, простым рычанием решила не ограничиваться. С неудобствами, но засыпаю. ******** Весь остальной путь прошел без происшествий. Уву не пытался сбежать, лишь понуро брел, прокладывая путь. Вечерами ночевали в зимках, а наутро снова шли в путь. Рыжуха продолжала семенить рядом, изредка убегая в ближайший лес или полесье на охоту. В жуткие, холодные горы идем с большим трудом. Переход через них занимает так-то совсем недолго — лишь половину и один день. Но ночь в горах мы провели ужасно — едва добрались до крохотной зимки на пологом склоне. Потом всю ночь, где-то совсем рядом, выли волкобои и испуганно орали горные козы. Утихли они лишь ближе к утру. Весь следующий день мы шли очень настороженно — по пути мы встретили несколько обглоданных трупов коз и пары незадачливых волков. Стая была явно большая и очень голодная. К счастью, никого из волкобоев мы не встретили, но когда к вечеру мы спустились со склона — у обоих вырвался вздох облегчения. — Щас дойдем до зимки и усе. Дальше я не знаю дорогу, — сказал Уву, — когда отдашь мне кинжал? — с надеждой смотрит на меня проводник. Спрашиваю Бога. Дальше вести будет он, неизвестно куда. Тот говорит отдать кинжал сейчас. — Забирай. Я ухожу в другую сторону, — отдаю проводнику нож. Тот неловко его забирает и прижимает к самому сердцу, будто боясь, что снова его сейчас отберу. Примирительно протягивая руку в прощальном рукопожатии, — возьми еще сумку. Мне она все равно уже не нужна. Там кое-какие продукты и сало, тебе оно понравилось вроде. — Ну это, покеда, — притворно бодро отвечает проводник. — Прощай. Спасибо и извиняй меня, ежели чего. ******** Дом Созидателя выглядит как неброский, но довольно большой дом. Он находится под горой, совсем недалеко от того места, где мы вышли. Лишь благодаря Безымянному я не пропустил его, ведь выкрашен он был в белый цвет. Дверь оказывается не запертой. Осторожно открываю ее и в следующую же секунду отскакиваю в сторону — из дома вылетели две металлические стрелы, изукрашеные орнаментом и позолотой. Повисает нервная тишина. Аккуратно снимаю щит со спины и быстрым рывком заскакиваю внутрь, прячась за ближайшей статуей. На удивление, ни одной стрелы больше не вылетело. Спустя несколько секунд раздается вздох. — Выходи. Я не буду больше стрелять и принимаю бой честно, — раздается унылый голос Разрушителя. ~ Ему можно доверять. Слов на ветер не бросает, — говорит Безымянный. Осторожно выхожу из укрытия, сжимая в руке копье. На мне нет ни шубы, ни шапки. Полная боевая готовность. Созидатель выглядит как мужчина лет за сорок с очень уставшими глазами, бородой и залысиной среди длинных волос. Никаких доспехов, лишь измазанная застывшей краской и запачканная мраморной пылью рабочая роба. В руках у него Флегдиум — меч хлыст, из кучи сегментов лезвия, соединенных между собой. Не особо эффективное, но очень красивое оружие. Подходит богу Созидателю. — Принимай мой бой, брат, — пробурчал он и с неожиданной резвостью бросился вперед, раскручивая меч. С разбегу прыгнул и ударил мечом прямо туда где я стоял — успеваю отскочить назад. На мраморном полу прошла трещина. Бью копьем, выставляя перед собой щит. Бог резким рывком уходит в сторону, крутанувшись вокруг себя, бьет мечом со всего маху, но попадает по воздуху. Его заносит и я резким рывком ударяю копьем ему в бок. Удар получился крайне посредственным — скорее всего, лишь слегка задел. Разрушитель молча сносит ранение, слегка отступая назад — только для того чтобы кинуться вновь. Удар за ударом, прыжок за прыжком, разворот за разворотом — Бог танцевал свой танец. Неудивительно для него. Однако раз за разом предугадывать удары становится проще, а передвижения Разрушителя можно отследить. Какой бы мудреной не была пляска Бога, она зациклилась. И это стало камнем преткновения. Во время очередного скачка, грудь Созидателя встретилась с наконечником копья. Он мужественно стерпел и даже почти не изменился в лице. Лишь начал медленно оседать, бледнея и бледнея. Быстро вырываю оружие из тела уже начавшего рассыпаться Бога. Все они превращались в пыль. В переливающуюся и прекрасную. В этот момент у меня начинает болеть голова, а перед глазами сияют белые блики. Затем возле умирающего Созидателя появляется призрачный Безымянный. В шлеме и доспехе. Он бережно придерживает Бога. — Зачем, брат? — едва слышно зашелестел голос Разрушителя, — зачем? Мы не убили тебя. Мы хотели жить... Жить, и чтобы ты жил. И чтобы люди жили, — голос затухает и почти исчезает вместе со своим хозяином, -- стой... Не хочу... Не хочу просто так... Я хочу... Оставить магию этому миру... Ма... Ги... ю... -- уже не имея тела договаривает бог. Безымянный выпускает из рук последние искры и в пустоту произносит: — Привет, Созидание и Разрушение. Да, Созидатель воплощал две сущности. Все в доме говорило о его двойственности. Прекрасные статуи соседствовали с мраморными обломками, удивительные картины с дырявыми холстами, нежно упакованные рукописи с изорванными бумажками и полусожженными листами. "Все Боги двойственны. Они как две стороны одной монеты“ сказал однажды Безымянный. — Почему ты сказал что мне нужно подготовится к последней битве? — спрашиваю у призрака, — он вроде не был очень сильным. Голову вдруг пронзает острой болью. Сильнее всей той, что наносил Безымянный всеми захватами тела вместе в сотни раз. Перед глазами яркая вспышка света. Спустя некоторое время боль затихает и мне возвращается зрение. Передо мной стоит самый настоящий Безымянный. С копьем и щитом, в шлеме и доспехе. С абсолютно живой плотью. — Я отвергаю суть и силу Бога. И сражаюсь как челлвек с человеком! — крикнул он в небо, а затем, повернувшись ко мне, сказал извиняющимся тоном, — ты не совсем понял. Последняя битва не с ним. Она со мной. ******** Первые несколько секунд это действительно было сражение. А потом превратилось в избиение. Я понял это сразу после того как рухнул на спину от удара щитом в щит. Собираюсь, делаю рывок в сторону, поднимаюсь, атакую. Получилось плохо — Безымянный заблокировал удар щитом и отбил в сторону. Его удар достиг цели — доспех с меня слетел, а по ключицам протянулась царапина. Отступаю и делаю обманный маневр — якобы ухожу в сторону и бью в центр корпуса. Бог вроде покупается, но отбивает атаку без проблем, заставляя меня неудачно отступить и опять упасть. Снова и снова я отступаю, нападаю, падаю и поднимаюсь. Спустя пару минут вдоль живота протягивается глубокая царапина, а нога обзаводится дырой. Сейчас я начинаю только отступать и защищаться. Полное отчаяние накатывается волной за волной. Тут я замечаю, что Бог открылся. Сейчас или никогда. Плевать на раненую ногу — рывок и удар. Копье с протяжным звуком бьется об щит и отлетает в сторону. Спустя секунду полета, со звоном падает об пол в нескольких метрах от нас. В теории можно успеть добраться до него — но не с моей ногой. Успеваю отбить еще пару атак щитом, стараюсь добраться до копья — ухожу в стороны и лавирую, до последнего. Ухожу в очередной поворот и чувствую жуткую боль в груди. Щит спадает с руки. Я понимаю что Безымянный меня пронзил. Так же, как я недавно пронзил Созидателя. Медленно падаю, зажимая рукой рану и начинаю кашлять кровью. — Прости меня. Все будет в порядке... С тобой все будет хорошо. Ты еще не умер, я пересоздам реальность и ты продолжишь жить в неведении обо мне, своей жизнью до меня. Ты молодец. Никто не пробирался так далеко. Остальным будет легче. — А Лиссана? Ли... Лисс тоже будет жить? — спрашиваю, захлебываясь кровавым кашлем. — Она уже умерла. То, что произошло однажды, уже не изменить. — По-подними меня. Пожалуйста. Я хочу умереть стоя. Как герой. ******* Безымянный отошел дальше от центра залы. Выронил щит и копье и глубоко вздохнул. — Мы пробудились тысячи лет назад. Обрели оболочку... Отчасти стали вами. После того как вы погибли. Я помню все. Все ваши взлеты и падения. Как научились не ненавидеть друг друга лишь из-за цвета кожи. Не угнетать друг друга из-за физиологических различий. Вы были развиты и умны. Летали в металлических птицах. Я помню как Вы вышли в Космос. Как Вы бороздили его, как будто это море. Как Вы хотели идти дальше... И как вы вернулись обратно. Как Вы прекратили летать. Прекратили идти по пути любви и гармонии. А потом случилось Бедствие. Человечество изничтожило само себя, умерло, оставив нас ни с чем. Оставило мертвый и сгоревший мир. Вы уничтожили даже маленькую планету рядом с нами. Разбили ее на множество кусков. По останкам мира бесцельно бродили железные агрессивные чудовища и твари — черти, как мы их прозвали. Долгие столетия длилась битва с ними за эту планету. После победы, мы начали восстанавливать сгоревший мир. Напитывали океаны влагой, возводили новые континенты и поднимали горы в небеса. Собрали кусочки Луны. Когда все было кончено, мы наконец дали новую жизнь животным и людям, — Безымянный глубоко и тяжко вздохнул, — Вам. Мы радовались тому что люди снова живы. Мы снова могли стать тем чем были, снова быть счастливы в неведении и безрассудстве, живя бок о бок с людьми. Но шли годы, десятилетия и столетия, а мои братья и сестры продолжали жить праздной жизнью человеческих владык. Все хирели и слабели, превращались в чахлые тени себя из прошлого. Кроме меня. Я жил идеей того чтобы снова стать истинным собой. Божественная форма тяготила меня. Они все знали решение, но открещивались от него. Верили в то, что все уладится само. — Это решение, — припадаю на колени от кашля и ухватившись за древко копья встаю, — смерть. Ты хотел их убить... кха-кха... а потом умереть сам. — Да. Тогда я решил действовать. Я бросил вызов всем богам. Я был глуп и все еще молод. Я проиграл и был готов принять смерть. Но они не стали убивать меня. Лишь заточили на долгие годы. — Почему... почему ты не убьешь себя сам? — с хрипом спрашиваю его шепотом, — почему ты не мог сам убить остальных? Зачем тебе я? — Я не могу. Так же как и не могу не защищать свою жизнь. Не знаю почему. Думаю, что иначе пропадет мое значение. Я пропаду из вашей жизни. Я не убивал их сам, потому-что не знал что потом делать с собой. Ты, и не только ты, мне нужны, дабы закалить в битве с остальными и подготовить к моему убийству, — Безымянный замолчал, давая мне подумать. Чуть погодя он продолжил: — Спустя сотни лет в тюрьме я смог найти путь в разум одного парня — обычного деревенского пастуха. Он стал первым Безымянным. Тем кто должен был пройти сквозь всех и сразить в финале меня, — бог замолк. Повисла давящая тишина, которую нарушает лишь мое тяжелое дыхание. Спустя минуту бог продолжает, — Тюрлик пал в первой же битве. И тогда я пустил время вспять. Прерываю Бога своим кашлем. Падаю на пол в очередном приступе, выплевывая кровь. Копье глухо бьет об пол, а я падаю на четвереньки. После молча встаю, воткнув наконечник в пол. Спрашиваю у бога, который терпеливо молчит: — Кто ты? — До пробуждения я был Памятью и Забытием. Рожденный помнить то, что забыла сама Смерть. Я один помнил, что тогда, когда мы были частью человеческого подсознания, мы все были счастливы. Неразумны, но счастливы. Мы созданы быть в связке с человеком. Не быть его властителями, а его частью. Дополнять друг друга, — бог снова молчит. Снова дает время на размышления. Снова хочет быть понятым, — человечеству не нужны боги. Не нужны хозяева или учителя. Люди должны сами, путем проб и ошибок идти вперёд. Возможно неверным и гибельным путем, но своим. Набивать шишки и синяки, сталкиваться с противоречиями внутри общества, чтобы погибнуть от самих себя, или придти к гармонии. Это ваш выбор. Ваш путь и ваша история. Мы лишь будем наблюдать, и возможно, когда-нибудь, вновь вернемся, чтобы дать начало новым людям. Мы не ваши боги, но мы хранители. Икаруто, помни что самое сильное что есть в этом мире — это человек. Лишь человек может погубить человечество. И лишь человек может его спасти. Бог продолжает что-то говорить, но я его почти не слышу. Собираю все оставшиеся силы в кулак. Перехватываю древко покрепче, пошатываясь, встаю. Делаю небольшой шаг назад и размах. Вдруг чувствую как в груди начинает зудить. Только бы не приступ. Быстрее, быстрее черт подери! Последний рывок. Два шага вперед и... — Р-РАААА! — бросок вперед копьем и телом. Успеваю увидеть как повернувшийся бог механически пытается защититься несуществующим щитом. Наконечник с мерзким звуком пробивает плоть, отбрасывая Безымянного назад. Такое чувство, что падаем мы одновременно. Глаза застилает кровавая пелена. Сразу же начинается новый приступ кашля. Кажется, будто сейчас ко всем чертям выкашляю свои внутренности. Спустя пару минут вроде проходит. В груди саднит. Отдышавшись пару секунд, приподнимаюсь, затем встаю на четвереньки. Вижу что бог беззвучно смеется. — Молодец, Икаруто. Мо-ло-дец, — Безымянный поднимает и показывает руку, рассыпающуюся в мерцающую пыль. Пылинки начинают расползаться по залу и рассыпаться маленькими искрами, — спасибо. Прости. Я уже не смогу спасти тебя. Но пусть твоя последняя воля, пока я еще жив, будет исполнена, — он устало дергает остатком руки и пыль, беспорядочно кружившаяся по помещению, захватывает копье в вихрь и подкатывает к моим ногам. Безымянный откидывает голову назад и полностью рассыпается в пыль. — Люди могли бы забыть тебя, но я буду на страже памяти от тебе. Я позабочусь о том чтобы ты не канул в лету. Чтобы человечество помнило того, кто освободил их от Богов. А теперь прощай, — шелестит голос по комнате, становясь все тише и тише, медленно угасая в конце. — Прощай. Друг... Хриплый, кровавый кашель, словно дикий зверь, рвет грудную клетку изнутри. Пробитая насквозь нога не позволяет нормально стоять, ребра пульсируют острой болью, впиваясь во внутренности. Вдоль живота глубокая царапина. Дышать тяжело. И больно. Каждый вдох легкие словно пронзают кинжалом. Когда кашель отошел, поднимаюсь на ноги, опираясь на копье. Все тело отозвалось сильнейшей болью. Еле переставляя ноги, используя копье как трость ковыляю к ближайшей стене. Раненую ногу увело в сторону, чуть не упал. С трудом удержался и сжал зубы, терпя боль. Дыхание сбилось. Еще раз чуть не падаю. Пытаюсь выругаться, но не могу. Лишь выдавливаю из себя что-то нечленораздельное. Добравшись до стены, опираюсь на нее рукой, а затем спиной. Убираю одну руку с копья, прикасаюсь к шее. Вся в крови. Видно Безымянный зацепил, а я и не заметил даже. Голова болит. Снимаю шлем, трогаю и ее. Разбита, вся липкая. Это не пот и не испарина, а уже запекшаяся кровь. Вязкая, густая, мерзкая. Откидываю шлем в сторону -- попросту нет сил его держать в руках. Новый приступ кашля застает врасплох. Сплевываю кровь, пытаюсь удержаться на ногах. Благо, кашлял недолго. Моя последняя воля — умереть стоя. С честью. Как погибали все герои. Как погибла и Лисс... На боль не обращаю никакого внимания — уже практически не могу ее воспринимать. Она ушла куда-то далеко, слабо пульсируя в отдалении от меня, на гранях сознания. Я застыл в нигде. Я не понимаю, прошел миг или целая вечность. Меня выводит из размышлений кашель. Кашляю, забрызгивая все вокруг кровью со слюной. Прожигает болью по всему телу. Хочется ругаться и рвать все вокруг, настолько мне отвратительно ужасно. Вроде успокаиваюсь. Копье до сих пор в руке, я даже почти не сполз вниз по стене. Все равно подтягиваюсь вверх. Перед глазами плывут воспоминания. Только хорошие. Текут медленной, спокойной и очень теплой рекой. Первый поцелуй с Лисс. Веселье с ней в задорных городах Юга и Востока. Гуляния на размашистых праздниках Запада. Мои последние дни в небольшом северном городке, приятное знакомство с Уву. И много-много чего еще. Я плачу. Не знаю почему и зачем. Второй раз за жизнь. Первый за два года. Лисс... Я к тебе иду. Больше не больно. Холодно. Очень холодно. Только и всего.