Рождественская история

Лакрица, шурша подолом мантии, воровато огляделся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, закрыл дверь в свою комнатку и заперся на замок, да так резво, что чуть не прищемил створкой истрёпанный шлейф мантии. "Ну наконец-то," - в предвкушении проводя зубами по нижней губе, подумал он. Наконец-то удалось отвязаться от приставучего Гриба, от идиота-Шварцвальдера и, главное, от въедливой Гранат, решившей, что стребовать с него ещё пару непростых зелий на ночь глядя - это хорошая идея. Но теперь-то, когда маг успешно добрался к себе и заперся, никто его не потревожит. В маленькой комнатке с низким потолком - каморке, в сути своей, ибо помещались там только кровать, полупустой книжный шкаф, стол и стул, заодно служивший вешалкой для одежды, благо, её у хозяина имелось немного - было холодно и темно. Лакрица зажёг небольшую масляную лампу под потолком, которая в большей мере чадила, а не светила, и ещё одну такую же, стоявшую на столе. А с холодом оставалось только смириться - обогреться тут было, кроме тонкого одеяла, нечем. Впрочем, сейчас Лакрицу это не расстраивало, хотя в обычные дни он каждый вечер с недовольством раздумывал о том, какую часть тела у него будет ломить с утра на этот раз. Однако сегодня у мага была причина стремиться поскорее сюда попасть, хоть обычно он высиживал в более-менее прогретых общих помещениях до последнего - причина, нейтрализовавшая любые возможные неурядицы и заставлявшая забыть о всех тяготах прошедшего дня. В каком-то странном приступе паранойи Лакрица внимательно осмотрел комнату, будто за шкафом мог кто-нибудь прятаться. Ни за шкафом, ни под столом никого не оказалось. Только убедившись в этом, он позволил предвкушению уже полностью захватить себя. Лакрица присел на край кровати и жадно запустил чуть подрагивающую руку вниз, под свисающий до самого пола край покрывала. Пальцы почти мгновенно нащупали тонкий гладкий картон. Маг, не мешкая, извлёк на свет небольшую розовую коробку с прозрачной вставкой сверху. Но не стал не то что открывать её, а вообще уделять хоть какое-то внимание содержимому, вместо этого потянувшись под кровать снова. Следом из тёмных недр была добыта ещё одна точно такая же картонка, а затем и третья, только она была раза в полтора выше и едва проходила в своеобразный тайник по высоте, поэтому, чтобы всё же её достать, Лакрице пришлось подняться с кровати и раскорячиться на холодном полу, после чего сосредоточенно пошевеливать коробку двумя руками, пока та не соизволила пролезть. И чем он думал, когда прятал её туда?.. Покончив, наконец, с этим делом, Лакрица, сглатывая успевшую обильно выделиться слюну, всё-таки заглянул в последнюю коробку через окошко в верхней части. Под тонкой прозрачной преградой в жёлтом свете ламп глянцево поблёскивали пышные тёмно-коричневые кремовые розочки. Торт. Даже не один, а целых три штуки. И всё ему одному. Лакрица был невероятно доволен своим успехом. Вообще сегодняшняя попытка протащить к себе вкусности была не первой, но первой успешной. Небольшая лавочка с до приторного розовым оформлением притягивала его внимание с самого своего открытия каждый чёртов раз, когда маг тайком приходил в городок, чтобы купить что-то для своих ритуалов в магазинчике по соседству. Лакрица попросту не мог отлепить взгляд от выставленных в витрине сладостей, определённо слишком соблазнительных на вид, чтобы быть настоящими. И однажды всё-таки решил, что как-нибудь перебьётся без очередного пучка каких-то очень особых трав для окуривания, и вместо привычной обшарпанной двери толкнул соседнюю, лакированную и чистую, несмотря на подтаявшее снежное месиво под ногами. Пахло внутри так же восхитительно, как всё это выглядело снаружи - от одного этого аромата текли слюнки, так что Лакрица определённо не пожалел, что зашёл. К тому же, юная печенька за стойкой оказалась на удивление расторопной и понимающей. Высыпая на прилавок горстку монет, маг и подумать не мог, что ему сделают настолько в точности то, что он себе представлял, уточняя заказ. Однако с тем первым тортом, который Лакрица, поглощённый чувством предвкушения, необдуманно понёс прямо так, на виду, ему не повезло: уже на входе в башню его засекла Гранат и потребовала поделиться купленным со всеми. Шварцвальдер, правда, только раз посмотрев на это шоколадное чудо, усыпанное вишенками, сказал, что не голоден и неловко ретировался (хотя этот увалень никогда не отказывался ни от чего съедобного, и даже от чего-то, что, на взгляд Лакрицы, съедобным не являлось), так что в конечном итоге магу досталась целая четверть торта. Но это была просто сущая насмешка, потому что, во-первых, он всё-таки заплатил за целый для себя и делиться не имел желания, да что там, полученного на выходе куска ему элементарно не хватило, чтобы насладиться в полной мере, а во-вторых, попробовав это чудо кондитерской мысли, Лакрица понял, что вкус в полной мере отвечает соблазнительному внешнему виду: сложилось впечатление, будто он никогда ничего вкуснее не пробовал и не факт, что ещё попробует... что только подзадорило мага в размышлениях о том, что он всё-таки хочет каким-то образом заполучить целый торт и съесть тайком от всех. Во второй раз он подошёл к вопросу уже более умно и, пронеся купленное угощение через один из боковых ходов, припрятал у себя в мастерской под другими сваленными на полках вещами. Но беда пришла, откуда не ждали: благодаря своему маленькому росту розовую картонку заметил Гриб, гулявший бесцельно по лаборатории туда-сюда. Мелкий ябеда, конечно, не приминул всё рассказать Гранат, так что Лакрице под угрозой быть проклятым пришлось опять выставить свое приобретение на общий стол. В этот раз, третий, он так тщательно продумывал план, будто готовился похитить драгоценность из музея, не меньше. И долго собирал деньги, поскольку больше не намерен был принять поражение ни под каким предлогом. В этот раз Лакрица обязан был съесть этот чертов торт, сам, целиком, так, как и хотелось с самого начала. Именно по этой причине он купил не один, а сразу три штуки - просто на случай, если что-то всё же пойдёт не по плану, и его секретную операцию в который раз перехватят. Потом попрятал коробки со сладостями в разных местах, чтобы, найдя один такой его "тайник" все успокоились и больше его не донимали - ну или, на крайний случай, точно унялись после второго, и третий даже найдя бы не тронули. А к вечеру, понимая, что в этот раз ему, судя по всему, ничего не грозит, потихоньку перетащил всё к себе в комнату. Лакрица поверить не мог, что дело прошло настолько успешно - ему удалось сохранить все три торта. И, если бы не Гранат, сунувшаяся в комнату аккурат после того, как он, заслышав шаги, судорожно запихал последнюю коробку под постель, Лакрица бы уже несколько часов назад вовсю пировал. Но сейчас-то, глубокой ночью, его уж точно никто не потревожит. С этой мыслью Лакрица удовлетворённо переставил все три коробки на стол, любуясь такой притягательной картиной. После чего уселся, скрипнув шатким стулом, и, подперев голову рукой, с сосредоточенным лицом продолжил пожирать взглядом до сих пор закрытые картонки. Он, честно говоря, терялся в сомнениях, как бы ему распорядиться своим везением. По-хорошему, надо было распаковать один торт и честно насладиться, а остальное припрятать на потом. Но где гарантия, что до завтрашнего вечера тот же бесцельно бродящий по башне Гриб не найдёт его богатство? Запереть - не вариант, Гранат всегда пресекала попытки закрыться иначе как на ночь (Лакрица, честно говоря, не понимал, почему - что у них тут, колония для малолетних преступников? - но ослушание было чревато боком). Сверх этого, в нём заговорило вполне закономерное желание оторваться, раз уж есть такая возможность, по полной программе. И... помимо прочего, имелся ещё один довод в пользу того, чтобы не растягивать удовольствие. Лакрица был чертовски голоден. Вообще, правды ради, он был голоден постоянно. Буквально постоянно - питаясь тем же, чем и все товарищи, он никогда не мог насытиться, над чем остальные шутить не шутили, но Лакрица нутром ощущал какое-то неодобрение с их стороны. Он, честно говоря, не понимал, почему так, мог разве что строить догадки, но с такой особенностью организма оставалось лишь примириться. И для Лакрицы, который, как и вся команда, был достаточно жёстко ограничен в пище (теневой образ жизни не особенно-то обеспечивал их всем необходимым, приходилось экономить) эта особенность была большой проблемой. Он страдал от абсолютно не проходящего голода, который не позволял не то что хорошо работать, но порой даже нормально спать. Однако никакие попытки объяснить Гранат, что причиной его вечных неудач является не пустоголовость, а в первую очередь такая полуголодная жизнь, которая уж конечно продуктивности не способствует, ни к чему не приводили. Она же сама практикует колдовство, пусть и другого рода, должна знать, о чём речь! Это злило. И, казалось бы, целый-то торт должен был решить его проблему - ну, временно, конечно, но тут и небольшая передышка была бы благословением. Но в том-то и дело, что Лакрица уже имел подобный опыт и знал, что, видимо, его тело работает ну совсем не так, как можно было бы ожидать, поскольку он не почувствует пресыщения даже, казалось бы, употребив более, чем достаточно. Выяснил маг это случайно: ему было поручено наслать неурожай на огромный сад в землях Ягодного королевства, а в саду, что закономерно, росли просто потрясающие ягоды: огромные и сочные, насыщенного вкусного цвета, прямо-таки сочившиеся спелостью... Лакрица решил, что негоже добру пропадать, так что без особого труда, в кои-то веки порадовавшись своей худосочности, проскользнул сквозь абсолютно бесполезную решётку-ограду, пристроился под ближайшим же кустом и, сам не заметив, как, наелся этими самыми ягодами до такого состояния, что, когда через пару часов его поймали в разгар трапезы проходившие с обходом сторожа, он едва унёс ноги. О том цирке, в который вылилась попытка пролезть сквозь забор, между прутьями которого он прошёл прежде внутрь, как к себе домой, вспомнить было стыдно. Лакрица как-то совсем не подумал о том, что нарисовавшийся после такого сытного обеда заметно выпирающий живот не позволит ему свободно проскользнуть боком сквозь решётку, как в первый раз. Вот весело бы было, если бы он по своей недальновидности и вправду застрял там намертво, как чуть не вышло на самом деле, и к тортогончей, остервенело дравшей подол его накидки, присоединились два здоровых охранника. Но, к счастью, каким-то чудом в последний момент Лакрица, кое-как втянув живот и вертясь, аки уж на сковороде, протиснулся-таки сквозь ограду и, оставив злобно загавкавшей псине (и незачем так орать, он всего-то объел пару кустов, от них не убудет) клок мантии на память, насколько мог быстро скрылся в близлежащем лесу. После таких приключений пришлось, пробежав на высвобожденных пережитым испугом резервах энергии минут пять, присесть, а потом и лечь подремать до темноты под каким-то случайным деревом (всё равно колдовать было лучше всего именно под покровом ночи, да и на в кои-то веки полный желудок вдруг стало клонить в сон неимоверно), однако, когда Лакрица поднялся с закатом, он уже испытывал знакомое сосущее чувство в совершенно опустевшем животе и как следствие мучительное желание повторить свою авантюру. Но ночью сад охраняли лучше, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как ходить как можно бесшумнее вдоль стен, произносить заклятия, размахивая косой, кое-где втаптывая в землю какие-то травы и закапывая камешки с магическими знаками - чтоб никто не нашёл раньше времени. Всё это производилось под сбивающий аккомпанемент урчащего желудка. Из той истории Лакрица сделал логический вывод (и нет, состоял он не в том, что на заданиях следует быть осторожнее): что бы ни являлось этому причиной, для него нет лёгкого и доступного способа насытиться - так, как мог бы любой из их команды, товарищи-то на невозможность утолить голод не жаловались. Но... сегодня, уже в который раз, всё же закрадывалась мысль: а вдруг те ягоды просто очень быстро переварились, и, если попробовать наесться до отвала чего-нибудь более сытного и даже тяжёлого, эффект будет отличаться?.. Подумав об этом, Лакрица только утвердился в мысли, что не желает тянуть кота за хвост. Так что устроит своего рода эксперимент. Вот возьмёт прямо сейчас да и съест всё сразу. Глубокой ночью, в полном одиночестве объестся сладким просто до неприличия. Потому что он может. Это осознание дарило поразительно сильное чувство довольства: хотелось мерзко захихикать, просто от того, что сейчас он будет, не смотря на все общепринятые правила и чужие палки в колёсах, делать то, чего хочется. Подумав так и ограничившись мысленной усмешкой, Лакрица тут же, не намереваясь миндальничать со всем этим больше ни секунды, придвинул к себе самую большую коробку и раскрыл её. Внутри мага ждал огромный, в его предплечье высотой, шоколадный торт, обильно украшенный засахаренный вишней - такой же, как тот, самый первый, на который он ещё тогда, давно любовался с вожделением и не мог дождаться, когда появится возможность спокойно посидеть с лакомством один на один... Да, в тот раз у него так и не вышло, но сейчас он наконец достиг желаемого и теперь сможет в полной мере получить удовольствие от каждого кусочка. Резко ставшими неловкими от предвкушения пальцами Лакрица извлёк из-за ворота мантии заблаговременно припрятанный нож и, не долго думая, щедро отрезал от торта сразу четверть - а чтоб мало не казалось. Забавно, в прошлые разы такой кусок был всем, что ему перепадало, а сейчас он должен был пойти просто на то, чтобы разжечь аппетит. Злобно как-то улыбаясь сквозь зубы, Лакрица взял отрезанную порцию прямо рукой - он уже раньше решил, что в момент, когда даже минимальные приличия не обязательны, не хочет размениваться на приборы, и сейчас только утвердился в том, что они были бы излишни. И, не раздумывая особенно над своими действиями, просто жадно затолкал кусок поглубже в рот - насколько это было чисто физически возможно. Так, что восхитительно влажный, почти сочащийся сладким сиропом бисквит забил всё доступное пространство. Шоколадный вкус немедленно проявился во всей его полноте - не приторный, но настолько насыщенный, насколько, казалось, не могла быть на вкус сама шоколадная плитка в чистом её виде. У Лакрицы даже вырвался негромкий, но отчётливый стон удовольствия - к счастью, забивавшая рот вкусность по большей части тот заглушила. Придя немного в себя, он принялся медленно - а с такой плотной загрузкой иначе было просто нельзя - жевать. Мягкие коржи вместе со сладкой пропиткой и восхитительно дополнявшим их плотным кремом в процессе раскрывались всё активнее, делая вкус ещё более восхитительным и богатым. По мере того, как кусок понемногу более-менее прожёвывался и тут же голодно сглатывался (каким-то судорожным движением, не дававшим посмаковать желанную сладость как следует, ну да ничего, чуть позже, когда голод хотя бы слегка притупится, это пройдёт, конечно) Лакрица начал по чуть-чуть, поддавливая рукой, загонять оставшуюся снаружи при первом укусе часть отрезанного в ротовую полость, поддерживая такое же предельное заполнение: до того, что глотать было неудобно. И таким образом он без явных пауз в худшем случае за пару минут употребил четверть торта целиком. Лакрица крупно сглотнув объёмистый комок, который остался во рту под конец, и буквально ощутил, как тот медленно прокатывается вниз по горлу, с усилием раздвигая его стенки, затем ещё ниже, а потом падает куда-то, где никакие тактильные ощущения уже не доступны. Он тихо удовлетворённо вздохнул и сделал пару крупных вдохов-выдохов, выравнивая сбившееся, если не совсем прекратившееся ненадолго, дыхание. Чёрт, это было восхитительно, от начала и до конца, каждую секунду. Это ощущение разгульности и возможность сконцентрироваться лишь на получаемом удовольствии... Разве он смог бы что-то подобное проделать при всех? В задумчивости Лакрица облизнулся, собирая обильно размазавшуюся по губам глазурь. Говорят, хорошенького должно быть понемножку, но лично он так не считал. Надо повторить ещё разок. Не думая дважды, Лакрица отрезал оставшимся на столе ножом новый такой же кусок, ополовинив тем самым огромный, как казалось, пока он тащил эту коробку домой, торт. После чего запрокинул голову, отчего капюшон мантии соскользнул с головы, открывая неопрятно забранные назад тёмные волосы, и уже медленнее с упоением начал повторять весь процесс, волевым усилием заставляя себя сдерживаться, неторопливо прожёвывая и чувствуя, как размазывается по лицу и пальцам подтаивающий от тепла его тела крем. В этот момент Лакрица почему-то напомнил самому себе змею, которая, опустошая птичье гнездо, целиком заглатывает яйцо. Ассоциация показалась ему забавной, он даже чуть ухмыльнулся, не прерывая процесса поглощения сладости. Однако, при всём желании, способностью по-змеиному заглотнуть то, что держал в руках, сразу целиком Лакрица не располагал - впрочем, вероятно, это было и к лучшему. В противном случае от этого торта уже ничего бы не осталось. Наконец покончив и с этой порцией, он расслабленно откинулся на спинку стула. Голод не то чтобы прошёл, но будто немного отступил на второй план, и маг смог размышлять более трезво. Лакрица машинально, думая совсем о другом, поочерёдно облизал каждый палец основательно выпачканной кремом ладони. Взгляд его, всё ещё голодный, но вместе с тем теперь какой-то расчётливо-сосредоточенный, был прикован к выставленным на столе закрытым коробкам. Да, шоколадный торт был, безусловно, хорош, очень, даже, можно сказать, чертовски, но в то же время после двух кусков вкус уже будто бы слегка приелся. Чтобы вернуть прежнее удовольствие к пище, очевидно, следовало внести некое разнообразие. Лакрица не помнил, в какой из закрытых коробок у него что, но, в общем-то, сейчас это не имело значения, так что он просто пододвинул к себе одну. Сквозь прозрачную крышку проглядывала нежно-жёлтая глазурь и аппетитная хрустящая обсыпка. О, лимонный, чудно. Распаковав торт, Лакрица всё тем же самым ножом разрезал его на четыре части. Сбавлять темп он не собирался, отнюдь, к тому же сладость была поменьше сама по себе: всего три коржа вместо четырёх, да и очень уж удобным "форматом" оказались такие порции. Было непонятным образом приятно ощущать, как часть слишком большого куска, элементарно не пролезающего в рот, просто обильно размазывается по лицу. Лакрица не мог понять, почему его вообще так влечёт эта избыточность, так необходимо оказалось наесться так плотно, как только получится, и набивать рот до неприятного. Но он и не хотел понимать, а тем более что-либо с этим делать. Он просто желал насладиться процессом. Руководствуясь этой идеей и к тому же не желая изобретать велосипед, Лакрица так же развязно, как и прежде, принялся поглощать следующий кусок. Этот торт и правда оказался совсем другой: от общей приторности спасала лимонная кислинка, а ещё глазурь приятно пахла цедрой, вызывая мысли о чём-то праздничном и свежем. Да и похрустывающая обсыпка вносила некое разнообразие в ощущения, потихоньку размокая в креме. Увлечённо пережёвывая порцию, Лакрица как-то даже не заметил, как кусок уже полностью оказался во рту и, не мудрствуя лукаво, сразу же не глядя потянулся в коробку за новым, чтобы без какого-либо перерыва приняться за него и прикончить так же быстро - даже, наверное, немного быстрее, поскольку посреди процесса в нём проснулся какой-то загадочный азарт, побуждающий затолкать в себя сладость поживее. Расправившись и с этим куском, он всё же решил сделать небольшой перерыв, чтобы отдышаться. А то элементарно полной грудью вдохнуть почему-то стало трудно. И... к тому же, что-то странное чувствовалось внизу, немного выше линии талии, как будто щекотка или ощущения от лёгкого трения. Лакрица наклонил голову, опуская на себя отстранённый взгляд. И... увиденное заставило его слегка удивлённо усмехнуться. Причиной странных ощущений оказался лиловый шнурок, заменявший ему (утраченный) пояс от мантии, и этот шнурок сейчас активно пытался всползти со своего законного места выше, под грудь. И небеспричинно. После всего съеденного всегда впалый живот Лакрицы заметно выкатился. Маг с интересом положил ладонь себе на бок. Он уже видел и испытывал что-то подобное - в тот самый день, когда, сидя прямо на мокрой от недавнего полива земле где-то под кустом, объедался только что сорванными ягодами. Он только не ожидал, что это произойдёт так быстро и незаметно. А голову, помнится, тогда туманило то же чувство эйфории от вкуса, те же мысли о том, что он может просто получить удовольствие от еды, и никто ему сейчас слова не скажет. И так же тяжело было дышать, будто наполненный и от этого прилично раздавшийся в размерах желудок подпихивал лёгкие куда-то к ключицам - только в тот раз это ощущение, помнится, было интенсивнее. Улыбаясь в задумчивости, Лакрица слегка погладил себя по округлившемуся боку. Ничего, у него ещё всё впереди. Он вдруг почему-то почувствовал уверенность, что сегодняшний вечер более чем может превзойти по приятным ощущениям тот раз. Само понимание, что он нездорово перегибает с пищей, учиняя над организмом что-то на грани физически возможного, будоражило - хотя Лакрица даже задумываться не желал, почему. Он мягко повёл ладонью от одного бока до другого, оценивая изменения, произошедшие с телом. Небольшой, но всё же курьёзно выделявшийся на фоне узкой грудной клетки животик оказался весьма плотным и твёрдым, но при этом ощущения какого-то напряжения в коже, которое Лакрице припоминал с того самого раза, не было. То есть ему ещё определённо было, куда расти, так сказать - значит, он может съесть больше. Ощущалось только чувство плотного заполнения, но ведь желудок имеет замечательное свойство растягиваться... Удовлетворённо хмыкнув, Лакрица решил, что не грех бы продолжить поздний ужин, и потянулся, не поднимая глаз, к картонкам. Он взял ещё кусок лимонного торта и принялся за него, теперь уже спокойнее, просто откусывая от порции и давая себе время спокойно прожевать. Как-никак, он уже съел примерно треть от всего, что у него было, то есть, считай, целый торт, и ему показалось, что произошло это как-то очень быстро. Захотелось потянуть удовольствие немного, в конце концов, ускориться снова можно будет в любой момент. Время от времени он неторопливо проводил так и оставшейся лежать на боку второй рукой по выкаченному животу, и из-под ладони расплывалось уютное тепло, всё более подталкивавшее к тому, чтобы растягивать всю трапезу возможно дольше, просто позволяя телу понемногу насыщаться и заполняться, максимально продлевая приятные ощущения непосредственно от вкуса. Расправившись с очередным куском, Лакрица снова методично собрал губами с пальцев всю прилипшую глазурь и, почувствовав, что лимонный торт ему тоже уже поднадоел, счёл, что пришло время открыть последнюю стоящую в стороне коробку - как-никак, оставить её нетронутой он не намеревался, отнюдь. Тем более что голод, нещадно капавший ему на мозги расплавленным железом неделями подряд, так и не истаял полностью, не смотря на явно более чем приличное количество съеденного - да, притупился немного, но до сих пор намекал, что организм вполне может принять ещё что-нибудь съестное, даже было бы хорошо, если бы пришлось это сделать, и лучше побольше. Ей-богу, будь Лакрица самым обычным печеньем, у которого пищеварение работает по интуитивно понятным законам, он, даже откровенно поголодав несколько дней, на этой стадии: разбухшие от избытка пищи внутренности, привыкание к вкусам сладостей, к которым априори не стоит привыкать, оставляя чем-то особым и праздничным - уже однозначно попросту чувствовал бы себя дурно от такой неумеренности, но нет же, ему хотелось большего. Следуя уже привычному алгоритму, Лакрица придвинул поближе картонку, раскрыл её и снова потянулся за ножом, чтобы порезать торт на такие удобные четыре части. В этот раз внутри его ждало розовое клубничное чудо, без особых украшений, но так явно пахнущее чудесными сладкими ягодами, что этот аромат навевал определённые воспоминания. Именно поэтому Лакрица не пожелал забивать этот вкус ничем иным, и декор ограничивался теми же самыми кремовыми розочками, в изобилии покрывавшими весь верхний корж. Разделав торт так же, как и прочие, Лакрица небрежно уронил нож в одну из крышек от коробок, уверенный, что больше тот сегодня ему не понадобится. Лакрица вернулся к прежнему размеренному процессу поглощения сладкого - перво-наперво, конечно, обработав один из только что отрезанных кусков. Вкус, особенно благодаря обнаружившемуся внутри джему, действительно живо напоминал о свежих ягодах, только был слаще, насыщеннее, что отлично сочеталось с плотными текстурами торта и делало вкусность по сравнению с теми, настоящими ягодами более сытной - Лакрице всё казалось, что каждый кусочек оседает во внутренностях натуральной тяжестью. И со временем это ощущение только крепло: до мозга запоздало докатились чувство несколько избыточной полноты в желудке и первый физический дискомфорт, свидетельствующий о том, что тело взялось усваивать такую знатную порцию питательных веществ. Но Лакрицу это ни капельки не отпугнуло, даже напротив, он только погладил выпяченный живот и усмехнулся в собственную ладонь, в очередной раз подчищая прилипшие к пальцам остатки жирного крема. Ох, то ли ещё будет, организму лучше приготовиться. Сегодня никто не придёт, чтобы вспугнуть его в самом разгаре пиршества, так что он действительно съест столько, сколько захочется, и ещё немного. Чтобы этот дурацкий голод, временами попросту набатом звеневший в голове, наконец унялся. И пусть желудок болит от такого, сколько вздумается. Его телу стоило побояться своих желаний. Лакрица так же спокойно продолжал есть, время от времени не сдерживая тихих разнеженных вздохов от смеси приятных ощущений: вкус вожделенных сладостей и всё уплотняемое по ходу ужина содержимое желудка, дающее не менее вожделенное ощущение заполненности в вечно пустующем животе. Иногда, когда внутри начинало происходить что-то не очень приятное, Лакрица снова принимался мерно поглаживать больное место, пока лёгкая только зародившаяся боль или отдающееся вибрацией бурление не унимались. Он со спокойным удивлением, не слишком зацикливаясь на своём состоянии, подмечал, как, казалось, от куска к куску кожа под ладонью становится всё плотнее и жёстче, будто туже натягиваясь на методично заполняемых внутренностях. А пояс, с которого всё и началось, кстати говоря, в конце концов устаканился под самыми рёбрами, и узел просто безвольно лежал на выступе вздувшегося живота, с силой оттягивающего ткань мантии. Лакрица даже в какой-то момент на секунду обеспокоился тем, как бы та потом, когда объём сойдёт, не обвисла в этом месте, но данная мысль тут же исчезла, поскольку в ту минуту для него больше значили раздумья о том, не подъесть ли лимонный торт побыстрее, чтоб коробка не мешалась: расставить все три на расстоянии вытянутой руки было затруднительно, особенно с учётом того, что сидеть прямо уже было неудобно и даже тяжело, а каждый раз переносить вес вперёд, чтобы дотянуться, с таким полным животом как-то незаметно стало трудновато. Отдаваясь наслаждению в спокойном темпе продолжающейся трапезой, Лакрица, тем не менее, всё чаще отвлекался на ощущения, доходившие из собственного желудка. К моменту, когда он, можно считать, употребил второй целый торт, чередуя вкусы, поглаживать себя по бокам приходилось уже непрерывно, поскольку громкое урчание там, внутри, теперь совершенно не прекращалось, как и шумное бурление, отдающее дрожью в истончившийся кожно-мышечный покров. Да и раздулся живот уже очевидно чрезмерно: Лакрице случалось после редкого сытного обеда заметить, что его фигура немного видоизменилась, оплыв в районе талии, но то, что он мог наблюдать сейчас, ни в какое сравнение не шло с тем небольшим округлым брюшком - тело раздалось так, что он невольно развёл немного бёдра, чтобы ничего не мешало, да и гладить себя одной рукой было уже не очень-то удобно, и Лакрица был бы рад подключить к этому процессу вторую, если бы она не была занята чем-то более интересным. Мда, определённо, в прошлый раз он явно не мог бы "похвастаться" подобным результатом. С таким животом, который нельзя было втянуть уже ну вот никак - Лакрица попробовал было из интереса, но это не привело ни к чему, кроме того, что растянутые мышцы дёрнуло спазмом, так что он бросил эту затею - он бы и правда засел в том заборе совершенно намертво, спасибо, если бы сторожам не пришлось выпиливать кусок решётки, чтобы скрутить посягнувшего на их урожай. Что самое забавное, при таких нереальных видимых последствиях Лакрица всё ещё не ощущал себя переевшим. Да, с силой распёртым всем тщательно утрамбованным в желудке, но не переевшим. Он... всё ещё хотел больше. Так что, само собой, эти ощущения не отвадили его от намеренья продолжить есть - чтобы довести себя, очевидно, до какого-то невменяемого состояния. Прежнего болезненного энтузиазма к оставшимся в коробках разрозненным кускам: половина клубничного торта и половина шоколадного - Лакрица уже не испытывал, но и отторжения к идее продолжить набивать живот тоже, отнюдь нет. Решало дело какое-то не вполне здоровое, навязчивое желание: из принципа не оставить ничего на столе. Вот просто потому что он планировал съесть всё - значит, съест. Потому что может. Огромный шоколадный кусок, за который Лакрица и принялся, растянулся, казалось, на натуральную вечность: он ел-ел, а липнущих к пальцам влажного бисквита и жирного крема меньше не делалось. Процесс осложнялся ещё и тем, что регулярно приходилось прерываться, дабы, прикрыв рот чистой ладонью, выдохнуть немного поднимавшегося из желудка тёплого воздуха, превращившего липкое сахарное послевкусие во рту в откровенно приторное. Но даже такой явный протест организма Лакрицу не остановил, так что понемногу, но он разделался с огромным куском - и даже будто немного удивился, когда понял, что наконец заталкивает в рот верхушку, обильнее всего залепленную маслянистым кремом. Потом настала очередь сразу обоих кусков клубничного торта. Лакрица намеревался закончить тем же, с чего начал: шоколадом, так что сейчас следовало избавиться от всего остального. Он чинно взял одну порцию и принялся потихоньку переправлять её в желудок, но на середине куска ему вдруг постучалась в голову раздражённая мысль о том, что тот уходит слишком медленно. Этого можно было ожидать: растянувшийся приём пищи утомил, не смотря на получаемое удовольствие, да ещё и сейчас он откровенно вынуждал себя доесть, насильственно растягивая переполненный желудок и принуждая тело принять явно больше его возможностей. И вдруг неожиданно для самого себя, поддавшись этому самому раздражению, Лакрица резко и без раздумий затолкал себе в рот всю оставшуюся часть куска, а потом быстро прихватил из коробки второй и, лениво откинувшись на спинку стула так, что до стола уже не мог дотянуться, принялся проталкивать в себя и его тоже, да так, как не делал этого даже в начале ужина, буквально с силой, чуть не давясь и яростно вынуждая себя быстрее проглотить, будто наказывая за что-то. Наконец и эта порция была заглочена. Лакрица, утомлённо дыша, поскольку набрать достаточно воздуха в грудь стало уже откровенно сложно, в прострации собирал пальцами размазавшуюся по всей нижней половине лица глазурь, не намереваясь, не смотря на своё состояние, оставить недоеденным ни крошки. А состояние было уже явно далеко не только от нормального, но даже оттого, что он пережил в тот раз с этими чёртовыми ягодами. Кожу живота откровенно тянуло, на грани с болезненным, и Лакрица очень остро ощущал, как его со страшной силой распирает: это ощущение не было сосредоточено только спереди, там, куда, по идее, и должен был налечь набитый желудок и как было прежде, но и в округло выгибавшихся под этим давлением боках, и где-то под рёбрами, где оно нещадно толкало вверх другие органы, неприятно сжимая их. Казалось бы, более явного сигнала, что организм больше не выдержит, более явной мольбы о пощаде и быть не могло. Однако... на столе так и остался лежать последний кусок торта. И Лакрица, машинально проводя чистой рукой вверх-вниз по средней линии живота, унимая чувство болезненной перерастянутости (он не очень понимал, как, но это работало) изучал тот оценивающим взглядом. Сейчас, прямо перед им самим проведённой финишной чертой, остановиться было бы обидно. Не смотря на начавшую подкатывать дурноту от того, как плотно он уже умудрился набить живот, при чём, так-то, не легко усваивающейся пищей, Лакрица не желал отступать от намеченной цели. И единственный вопрос, который его останавливал - это не лопнет ли он после этого куска, в самом буквальном понимании этой фразы, а отнюдь не в переносном, как её обычно употребляют. Он и правда опасался элементарно разойтись по швам, затолкав в себя ещё целую четверть торта, и, очевидно, опасался небезосновательно. Он определённо не съедал столько ни разу в жизни, даже близко нет, так что не было никаких доказательств, что это вообще безопасно. Но в конце концов Лакрица вдруг неожиданно ясно сквозь марево этих метаний и в целом затруднённых размышлений осознал кое-что. Ему просто болезненно необходимо было впихнуть в себя этот чёртов кусок - и не важно, какими последствиями это грозило. Ведь сегодня он, можно сказать, впервые в жизни открыл для себя подобное состояние: не просто сытость, а сытость чрезмерная, болезненная, фактически испытывающая на прочность. Это не было сродни даже прошлому такого рода опыту: да, тогда он объелся, и сделал это осознанно, понимая, чем занят, но такого азарта, такого особого устремления и, главное, удовольствия от самого факта - от того, как растягивается нещадно начиняемые всё новыми объёмами пищи желудок, не было. А, каким бы бредом подобное ни казалось, это было приятно: это самое ощущение переполненности, того, будто до грани возможного остаётся совсем немного, но тело всё продолжает послушно растягиваться, было тем, что Лакрица хотел бы испытать позже снова. И... сейчас, когда большая часть пути была уже пройдена, он не мог отказать себе в том, чтобы наполниться ещё плотнее, достигнув состояния, которое казалось каким-то попросту нереальным. В некотором роде превозмочь себя, довести до той кондиции, в которой все уже испытываемые ощущения наверняка возведутся в абсалют. Осознав это, Лакрица сразу же, превозмогая общую слабость и нежелание растянутых мышц слушаться, выпрямился на стуле, а затем вдруг невольно завалился вперёд, чувствуя, как верхняя часть живота болезненно упирается в столешницу. Внутри тут же с силой резануло от такого неосторожного движения, но он попросту проигнорировал это, разве что упершись чистой ладонью в край сидения, чтобы не продавливать желудок сильнее. С судорожной резкостью Лакрица наконец забрал из коробки последний кусок, невольно сминая нежный бисквит, и с силой, даже будто в каком-то мазохистском порыве резко запихнул его себе в рот, напористо и как можно глубже, даже толком не прожёвывая и лишь жадно проталкивая крупными сглатываниями в желудок. Сладкий и осточертевший до боли в зубах шоколадный вкус сейчас пьянил, а то, как протестующе заныло в животе буквально через пару секунд, лишь больше распаляло. И всего через несколько мгновений, чуть уже несколько раз откровенно не подавившись и борясь с судорожными спазмами пищевода, норовившими выпихнуть только что заглоченное обратно, Лакрица наконец последним отчаянным усилием столкнул вниз по горлу остаток огромного куска. Дыхание после такой экзекуции над самим собой спёрло совершенно, а в теле резало и тянуло, оно явно напрочь отказывалось принять завершающую порцию угощения. Но Лакрица только слегка погладил живот, отмечая, как резко вздулась после проделанного верхняя часть того, и с намертво приставшей к губам широкой улыбкой в последний раз принялся очищать ладонь и лицо от излишков крема, внимая всей этой болевой какофонии. Да уж, вот теперь точно всё, правда что, ещё кучочек - и лопнул бы. Ощущаемый дискомфорт доставлял какой-то особый род удовольствия, болезненного, но такого сильного, какого он давно не переживал. Ритмичная пульсирующая лёгкая боль под рёбрами сопровождалась другой пульсацией, мягкой и тёплой, поглощавшей разум, синхронизируясь с первой. Лакрица, чуть дыша, просидел почти в том же неловком положении, наверное, несколько минут, продолжая внимательно прислушиваться к ощущениям и не переставая гладить напряжённую поверхность живота, теперь наконец двумя руками. Проходясь из-под рёбер вниз, к устало разведённым бёдрам, и назад, его ладони очерчивали почти правильную широкую дугу. Как-то запоздало Лакрицу накрыло осознание: он всё же каким-то непостижимым образом умудрился съесть всё. Сейчас, задним числом воссоздавая в памяти объёмы стоявшего на столе, ему тяжело было понять, как, но он это сделал. До каких-то абсолютно нереальных размеров разбухший живот этот факт доказывал. Да и... в тот раз, с ягодами, кажется, он тоже не помнил, как и сколько успел съесть, и лишь постфактум, сидя на траве в джунглях и только успев отдышаться, с удивлением рассматривал резко нарисовавшийся выпирающий животик. Почти одновременно с той мыслью пришла другая: недурно было бы прилечь. Но для того, чтобы прилечь, сначала нужно было встать, и в этом, Лакрица припоминал с прошлого раза, было мало приятного. Ну... сегодня хотя бы не нужно было подскакивать с земли, как ужаленному, и куда-то бежать. Так что, лениво поколебавшись ещё немного, медленно, с расстановкой, но Лакрица заставил себя готовиться к моменту подъёма. Лечь в кровать так или иначе пришлось бы, поэтому лучше было это сделать, пока его не развезло от сытости и общего чувства удовольствия слишком сильно. Кое-как он немного отодвинулся от стола. Постарался упереться ногами потвёрже - отчего-то казалось, что удержать собственный вес сейчас будет очень проблематично. Сосредоточенно, оторвавшись наконец от того, чтобы ласкать себя, ухватился обеими ладонями за край стола. А затем, собравшись с силами, тяжело выдохнул и всё-таки поднялся. Чёрт, если бы Лакрица не держался крепко за стол, то со стопроцентной вероятностью рухнул бы обратно. Стоять и правда оказалось куда как тяжелее, чем он привык, ноги даже немного задрожали под неожиданной тяжестью, и его слегка повело вперёд, так, что он почувствовал, как низ живота опирается на столешницу, и это оказалось не слишком приятно, так что Лакрица приложил все усилия, чтобы встать ровно. Тяжело отдышался. Это казалось каким-то абсурдом: ну не мог он после еды отяжелеть так, чтобы собственные ноги не держали... Однако тут магу внезапно вспомнилось, как печенька за прилавком кондитерской вдумчиво рассчитывала стоимость его заказа, взвешивая поочерёдно каждый торт, причём табло весов покупателю было отлично видно, и вопросов у него сразу поубавилось. Переполненный живот к резкому подъёму отнёсся без особого понимания, в верхней его части потянуло, а ещё что-то звучно заурчало внутри, после чего Лакрицу даже начало немного мутить, но через пару секунд это, к счастью, прошло так же быстро, как и началось. Желудок непривычно тяжкую нагрузку вполне выдерживал, и это радовало, поскольку можно было надеяться, что всё съеденное спокойно усвоится за ночь и его небольшая проделка не была огромной глупостью... Лакрица, пока размышлял об этом, снова ощутил какую-то вибрацию и дискомфорт в животе - сейчас, кажется, там отдавался каждый вздох, нехорошо натягивая кожу, так что он машинально вернулся к поглаживанию себя одной рукой, снова обращаясь к прежним мыслям. Ему всё казалось, что он что-то упускает. А потом до него вдруг дошло: чувство голода пропало, абсолютно. Это... было чем-то совершенно особенным, каким бы ни могло показаться незначительным со стороны. Лакрица не помнил, когда в последний раз его не беспокоила эта зудящая на периферии сознания мысль о том, что недурно было найти что-нибудь съедобное, он буквально почти забыл, как ощущается отсутствие этой мысли. И... ощущалось чертовски хорошо. Как спокойствие, поразительное спокойствие, ещё и сопровождавшееся странным удовольствием от ощущения наполненности, буквально от того, как он чувствовал границы плотного кома всего съеденного, сдерживаемого границами тела, внутри себя. Это было чертовски странно, но при этом настолько хорошо, что Лакрице малодушно захотелось, чтобы этот вечер вовсе никогда не заканчивался, и он мог просто застыть в этом расслабленном сытом состоянии насовсем. Однако идея улечься всё ещё была актуальна, да и по прошлому опыту Лакрица знал, что скоро, вероятно, его потянет в сон от подобной сытости. Прислушиваясь к себе он, в общем-то, уже сейчас подмечал общую утомлённую тяжесть в теле и лёгкую отстранённость от всего происходящего. Так что надо было совершить одно последнее действие, отделяющее его от возможности забраться под одеяло: раздеться. Утешая себя тем, что самое трудное уже позади: он поднялся, Лакрица, с осторожностью отпустив стол (его ещё пошатнуло, но он смог всё же поймать устойчивое положение), начал стягивать мантию через голову. На самом деле ему следовало радоваться, что ранее вечером, так как пришлось проводить определённые ритуалы над котлом, он избавился от всей посторонней одежды, как это требовалось, и сейчас ему не нужно было возиться со штанами и прочими тёплыми тряпками, без которых он неминуемо бы в башне за день замёрз. Не хотелось и думать о том, как весело было бы наклоняться в таком состоянии, чтобы полностью снять брюки... Как только ткань поднялась достаточно высоко, непонятно от чего разгорячённое тело опалило ночным холодом. Пролезающий в этот момент через ворот Лакрица даже вздрогнул. Однако тем не менее, избавившись от мантии полностью, он не поспешил как можно быстрее забраться под одеяло, где было бы хоть немного теплее, а просто уронил одежду на стул, на котором недавно сидел, и так и встал, задумчиво и с удивлением рассматривая оголившийся живот. Тот выглядел ещё крупнее, чем прежде, резким выступом выдаваясь прямо под явственно торчащими рёбрами - очевидно, чёрные вещи стройнят, правда что. И Лакрице отчётливо казалось, будто бледная сероватая кожа, растянувшись, заметно потемнела, словно опасно приближаясь к тому, чтобы надорваться и обнажить начинку... Руки сами как-то невольно потянулись к уязвимому месту. Очевидно, он сегодня уже просто не мог удержаться от того, чтобы прикасаться к себе, но этого, наверное, было и не нужно. Зачем отказывать себе в том, что приносит удовольствие - особенно когда никого нет рядом? От общей разморенности и, должно быть, холода движения его ладоней сделались хаотичными и неловкими. Но это не имело значения, поскольку натянутая, как на барабане, кожа, которую теперь ничто не прикрывало, притупляя ощущения, откликалась сильнейшими ощущениями на малейшие прикосновение - будто касание каждой подушечки пальцев активировало на том же месте крохотный фейерверк. Одномоментно и полностью провалившись в эти ощущения и не видя от них перед собой ничего, Лакрица тяжело задышал с приоткрытым ртом - на грани того, чтобы эти вздохи стали стонами... и через несколько секунд к дыханию и правда прибавились характерные тягучие призвуки, коротко дёргающие голосовые связки, будто просящие, почти жалобные... Лакрица бы немедленно оборвал всё это действо, услышь он сам себя в эту секунду, но он не услышал. Сознание захлёстывало от тактильных ощущений чем-то мягким, ярким, сладким и шумным, словно волной какого-нибудь экзотичного тропического сока, которого Лакрице никогда не доводилось пробовать. Сквозь эту заливающую волну эйфории смогла пробиться лишь одна хоть сколько-нибудь стоящая мысль: "Это того стоило. Чертовски стоило." Поскольку эта мысль была, очевидно, самой искренней из возможных и лучше всего отвечала его эмоциональному состоянию. Однако... всё же стоять голышом посреди непрогретой комнаты зимой было не слишком приятно. Хотя Лакрица это даже понял не сразу, а лишь после того, как мышцу бедра дёрнуло небольшой болезненной судорогой от холода - до того ощущения от ласки захватили его разум. Да он бы, наверное, не заметил даже и этого, если бы из-за той самой судороги не потерял равновесие, и только схватившись за спинку стула, не избежал перспективы шлёпнуться аккурат переполненным животом об пол. Лакрицу, который испуганно пытался отдышаться, стоя всё в том же согнутом положении, слегка передёрнуло от подобной перспективы. Если бы такое произошло - он бы наверняка, придавив и так заполненные сверх всякой меры внутренности собственным весом, просто лопнул в ту же секунду, как пузырь от жевательной резинки. Бррр. Чего-чего, а, несмотря на приязнь к лёгкой боли, приносимой натяжением в коже, заводить подобные ощущения дальше Лакрица не испытывал желания. При всей избыточности, которую он позволил себе прежде, жить ему так или иначе хотелось. Однако же он подметил странноватые ощущения, которые возникли в случайно принятой позе. Под таким наклоном содержимое живота, полной тяжестью надавливая на переднюю его часть, с силой оттягивало тот вниз, заставляя прогибаться в спине, насколько Лакрица в принципе мог прогнуться. Он шумно вздохнул и, моментально забыв о холоде и с любопытством исследуя новые ощущения, на пробу слегка прошелся пальцами по напряжённой коже. Чёрт, он думал, будто до этого испытывал что-то совершенно небывалое, но сейчас Лакрица понял, что нащупал какой-то новый уровень удовольствия от происходящего. Ноги задрожали от разбежавшихся до самых кончиков пальцев ощущений, грозясь просто подогнуться, и он явственно охнул, невольно прижимая всю ладонь к тугому, тяжёлому животу, будто пытаясь поддержать его вес. Лёгкое нажатие тут же спровоцировало какие-то загадочные реакции во внутренностях, Лакрица буквально почувствовал, как оттянутый было собственной массой вниз желудок прижимается к позвоночнику. Ох... определённо, всё это тоже нужно было исследовать в полной мере. Полностью позабыв о своём намеренье лечь, Лакрица оказался совершенно поглощён изучением своего положения. Изучение, как и всегда у него, происходило методом проб и ошибок: надавить или только коснуться слегка, провести самыми кончинами пальцев или всей ладонью... впрочем, тут трудно было говорить об ошибках - любое прикосновение отдавалось волнами удовольствия, разбегающимися от его места во все стороны. И в один момент, когда Лакрица нашёл движение, которое будоражило более всего - проходиться, надавливая, всей ладонью от груди до оснований бёдер, ощупывая в полной мере весь объём, расперший тощее тело, ощущая всю тяжесть взбухшего живота - удовольствие стало просто до нехорошего интенсивным. Чистый, ничем не разбавленный кайф, иное слово было бы недостаточно сильным, будто бил по какой-то определённой точке в основании черепа, и последним сознательным фрагментом совершенно расплывающегося разума Лакрица понимал, что ему бы стоило поумерить пыл, дать телу успокоиться, а голове остыть, но... он ни капли не желал этого делать. Вот пусть хоть потолок на голову обвалится. Он хотел просто позволить приторному, как шоколадный крем, болезненному блаженству поглотить себя. Лакрица был твёрдо уверен, что сейчас испытывает что-то, что уже не повторится, и черта с два он дал бы этому восхитительно обезоруживающему состоянию пройти мимо. Тело странным образом чувствовалось, как что-то абстрактное и неподвластное ему самому, просто висящее в пространстве, без препятствий и преград вокруг - и разум был таким же, сладостно пустым и не отягощённым никакими заботами, никакими им же самим выстроенными ограничениями. И Лакрица остро не хотел, чтобы это прекращалось. Ещё через несколько повторяющихся движений руки он полностью избавился и от этих последних сомнений, блаженно проваливаясь с головой в простой и незамутнённый физический кайф. Ноги и ладонь, судорожно сжимавшая спинку стула, мелко дрожали от концентрированного удовольствия, ком непереваренной пищи распирал и растягивал внутренности, так, что тащило во все стороны сразу. Забывшись абсолютно, Лакрица уже выраженно, в голос постанывал, так, что, наверное, кто-то мог бы услышать его, если бы находился за дверью. Он сам не понимал и не хотел понимать, почему ему так хорошо и как он вообще к этому пришёл - все эти нюансы потеряли значение. Только было нестерпимо приятно, настолько, что, казалось, лучше не может быть, хотя у него и прежде бывали такие мысли, и тогда, как выяснилось теперь, могло, ой как могло. И открытию таких невероятных возможностей можно было лишь порадоваться. Но, судя по всему, подобное концентрированное наслаждение, обрубающее под корень способность мыслить рационально, завело Лакрицу слишком далеко. Касаний и давления, и так чрезмерного, понемногу перестало хватать, захотелось чего-то особенного. Острых ощущений. И тогда царапнувшие кожу ногти, саданувшие одним этим касанием в голову, точечно и резко, подсказали решение. У него же... у него же есть кое-что другое, что может дать похожие ощущения. Только лучше. Не думая ни секунды, Лакрица кое-как распрямился и, сделав полшага к столу, потянулся в одну из крышек от коробок, чтобы достать оттуда нож. В ослабшей тонкой руке тот казался болезненно тяжёлым, будто вот-вот выскользнет из пальцев. Огромное лезвие золотисто блеснуло в свете лампы. Впрочем, блеснуло не очень явно: оно всё было перемазано смесью крема от трёх разных тортов, и отчего-то Лакрице это показалось очень неприятным, так что он без всякой задней мысли поднёс нож ко рту и методично облизнул его с обеих сторон - его не испугала возможность порезать язык, вот совершенно. К счастью, он даже не коснулся наточенного края, так что всё обошлось, и теперь обе боковины ножа слабо отсвечивали в полутьме. Удовлетворённый этим, Лакрица всё же принялся за то, для чего и взял его. Всё ещё машинально придерживаясь за спинку стула, он повернул нож так, чтобы обратить его лезвием к себе, а затем аккуратно, не нажимая, самым кончиком острия провёл по средней линии живота, чуть царапая в медленном движении тонкую кожу. Нож ещё даже не дошёл до верхней точки траектории, на стыке рёбер, когда у Лакрицы сорвался уже абсолютно натуральный стон, тонкий и искренний. Чёрт. Это было чувство, аналогов которому он не знал совершенно. Прежде ощущения были объёмными, всепоглощающими - и он нуждался в этом, чтобы избавиться от всего, что только могло его тревожить. Но прикосновения лезвия к истончившейся коже были уникально тонким, сильным чувством, будто стальная проволока, проведённая прямо в какую-то конкретную точку в мозгу и медленно прогревавшая её электрическими зарядами. И... сейчас это было лучше всего. Не желая на сей раз повторяться, Лакрица изменил траекторию движения ножа и провёл тонким лезвием поперёк прежней, от бока к боку, по самому выкаченному месту, так же, как он прежде ласково делал это рукой, стремясь сгладить ощущение тесноты в неестественно плотно наполненном животе. Желудок и теперь ощущался совсем близко к опасному острию, буквально под самой кожей: один неловкий тычок или даже дрожь руки - и та разорвётся, как бумага на восточном фонарике. В этом было что-то особенное, возбуждающее все чувства разом и азартное. Так что теперь это чувство растяжения и полноты совершенно не хотелось притуплять, напротив, так, с прижатым к поверхности столь уязвимого тела лезвием, острота и яркость ощущений лишь манила к большему. Но, поскольку сильнее растянуть внутренности было уже элементарно нельзя, нечем, добавить перчинки следовало иным способом. Лакрица перевёл нож повыше, туда, где под рёбрами особенно тесно приходилось полному желудку, и всё так же вдумчиво, сдерживая тяжёлое дыхание, принялся наносить себе ещё одну царапину. Только на этот раз он не ограничился кончиком острия, а, вместо того, чтобы очерчивать им полуокружность по коже, прижал к ней всё лезвие. С его губ немедленно сорвалась странная смесь шипения и стона: было больно, чертовски больно, но от этого так приятно... Настолько смешанное и новое ощущение, что хотелось то ли отшвырнуть злосчастный нож подальше, то ли надавить ещё сильнее. Казалось, в голову хлынула кровь, вскипая и пузырясь, заглушая уже даже не мысли, поскольку таковых давно не формировалось, а какие-то неясные порывы, им предшествующие. Так что Лакрица, не отдавая себе отчёта в своих действиях, выбрал второе, уже откровенно надавливая лезвием на плотный выступ желудка и проводя немного туда-сюда, словно желая сделать разрез глубже... Из-под лезвия ответом запульсировали болезненные ощущения. Ох, ещё немного - и он буквально проткнёт кожу насквозь, разрушая шаткий баланс, установившийся в перенаполненных внутренностях. От вспоротого места живот продолжит расползаться по швам, как слишком туго набитый мешок с мукой, пока аналогично не разойдется достаточно сильно, чтобы всё содержимое, включая остальные органы, помимо повреждённого желудка, покинуло законное место... Лакрица будто очнулся. Он резко распахнул прикрытые было в удовольствии глаза и не глядя уронил нож куда-то между коробками от тортов. После чего упёрся руками в удачно попавшуюся под ладони столешницу и ошарашенно уставился перед собой, тяжело дыша. Чёрт. Его будто холодной водой окатило. Спала пелена наслаждения, все телесные ощущения отошли на второй план. Лакрицу безумно испугала собственная фантазия. Это... это не должно было зайти так далеко. Что, если бы он не опомнился и действительно... произошло бы то, о чём он подумал? Кожу в поцарапанном месте саднило. Лакрица настороженно опустил голову, чтобы взглянуть на рану. Поперёк верхней части живота шел неглубокий, но протяжённый порез, темный от выступившей крови, но, судя по всему, неопасный. Слава высшим силам. Лакрица, чтобы облегчить болезненные ощущения, отстранённо запустил в рот пару пальцев, смачивая слюной, и прошёлся ими по всей царапине, избавляясь от крови и очищая. Та, правда, тут же выступила опять, так что ему пришлось повторить то же самое ещё пару раз, пока ранка не схватилась корочкой. За те несколько минут, что Лакрица провёл за этим незамысловатым делом, к нему в полной мере вернулись все неприятные ощущения, притупленные прежде бураном эйфории. К оголённому телу пристал липкий холодок, в желудке тянуло и урчало от болезненной сытости, в коже то крепла, то чуть ослабевала боль растяжения, ноги побаливали от тяжести, которую приходилось удерживать. Да и в целом Лакрица почувствовал себя уставшим. Наверное... наверное, пора было наконец улечься. Да, определённо. С большой осторожностью, в странноватом невольном защитном жесте придерживая живот, он отстранился от стола, сделал несколько шагов до постели и медленно, боясь лишний раз как-то не так дёрнуться, сел, отбрасывая свободной рукой покрывало. После пережитого страха на него напала какая-то нервозность. Теперь боли не хотелось, казалось абсурдом, что она может приносить удовольствие. Чего хотелось - так это развалиться на непрогретых простынях и, понемногу смягчая их кипенный холод своим теплом, задремать. Кажется, этот вечер принёс многовато впечатлений - да, по большей части приятных, но... словом, многовато. Так что Лакрица и сделал то, что хотел, забираясь уже с ногами на постель, откидываясь на спину и спешно набрасывая на себя тонкое одеяло. Выкаченный живот в этой позе, на удивление, не провалился в полость тела от слова совсем, и округло выпирал, явственно очерчиваясь под одеялом. Лакрица с утомлённой усмешкой на губах провёл пару раз рукой по этому выступу прямо поверх оного. Да, определённо, давно стоило лечь. Только сейчас он ощутил, как устала от тяжести, которую пришлось удерживать, спина, и Лакрице всё казалось, что земное притяжение усилилось - его будто тянуло сквозь тонкий матрас и днище кровати куда-то ещё ниже, к подвальным этажам башни как минимум. Сон уже подкатывал мягкими волнами, Лакрица ощущал, что, если сейчас закроет глаза, в сознании пробудет совсем недолго. А он не вполне был готов закончить день: лежать вот так, слабо поглаживая сытый живот сквозь одеяло, что размаривало только больше, было на удивление спокойно и оттого хорошо - кажется, Лакрица не ощущал подобного, даже когда ложился спать после в кои-то веки успешно проделанной работы. Вскоре, правда, не смотря на это спокойствие, пришлось переменить позу, поскольку в этой что-то внутри - можно догадаться было, что - с силой подпирало лёгкие, излишне затрудняя дыхание. Так что Лакрица кое-как (даже такое простое действие совершить оказалось неожиданно проблематично) перевалился на бок лицом к стене, в ту же секунду ощущая, как живот вываливается ещё сильнее прежнего и буквально укладывается на постель рядом. Пришлось даже отодвинуться к самому краю узкой кровати, чтобы тот совсем уж не утыкался в стену. Лакрица смущённо хмыкнул: чёрт, кто бы мог подумать, что с ним, тощим, как заборная жердь, может быть такое... Не то чтобы его стыдило, что он умудрился объесться до подобного состояния, скорее, наоборот, было приятно от мысли о том, что он, в противовес немому общественному осуждению, всё-таки нашел способ и возможность употребить достаточно, чтобы насытиться, как бы много это ни было. Почувствовав, что плечи что-то совсем замёрзли, Лакрица зашевелился, прячась в одеяло под самый нос и подтягивая ноги поближе к груди, чтобы не дать долгой зимней ночи отобрать у него то немногое тепло, что могло произвести такое сухощавое тело - обычно он вовсе поджимал колени к ключицам, складываясь возможно плотнее, но, очевидно, сегодня проделать такое было немыслимо. Так что Лакрица просто свернулся в неплотный комок, так, чтобы не сжимать лишний раз под завязку набитые внутренности, устало погладил круглый бок, чувствуя, что окончательно засыпает, и позволил глазам слипнуться. Несмотря на... некоторые глупости, которые он начал творить под конец вечера, опьянённый вбрызнутым в кровь чистым удовольствием, вечер был чудесным. Лакрица вяло подумал, что ни о чём не сожалеет и абсолютно точно хотел бы повторить такое полуночное пиршество ещё раз. С твёрдой уверенностью, превращающей желание в пусть и долгосрочный, но план, всё ещё едва ощутимо поглаживая непродавливаемо твёрдую поверхность живота кончиками пальцев, Лакрица и уснул через минуту, расслабленно улыбаясь в пустоту.