Пока смерть не разлучит нас.

Сидя на подоконнике, обняв себя за колени одной рукой, я рассматривала прохожих на улице, что бегали туда-сюда. Их жизнь кипела, какой бы повседневной не была, но каждый второй шёл с тянущейся медлительностью, будто потерял любую веру в жизнь. Заглядывая в глаза каждого, я видела жажду жить, но абсолютную ненависть к этой самой жизни. И задавалась вопросом – как это всё уживалось вместе? Я уже давно стала ощущать внутри полную пустоту. Руки не поднимались делать что-либо; постоянная слабость в теле убивала меня. Мир казался серым, не вызывая прежних эмоций. Создавалось ощущение, будто после войны он померк. Стал... бесцветным, потерял свои эмоции и переживания. Мы все так надеялись, что тогда всё закончится. Какой же глупой я была, когда кричала, чтобы они отдали Поттера Волан-де-морту. Наверное, меня тоже можно было понять. Я была ребёнком, что желал жить, и что, из-за навязанных родителями принципов, ставил себя выше тех, чья кровь опорочена. И сейчас, сидя в дешёвом номере дырявого котла, я курила вторую сигарету за последние полчаса, чтобы почувствовать мнимое расслабление, на мгновение лишить себя всяких мыслей. Прохладное жжение в горле после очередной затяжки заставляло прикрыть глаза. Сладкий вкус вишнёвого фильтра ощущался во рту и я невольно усмехнулась: Почти все старшие курсы в Хогвартсе Нотт курил именно эти сигареты. Они всегда выглядывали из его кармана, а скомканная упаковка была разорвана в клочья из-за трясущихся рук и неутолимой жажды заглушить моральную боль. Боль, что растекалась по его венам, как бы я не пыталась перекрыть ей путь. Помню, как год назад мы сидели на астрономической башне. Он опять прибегал к медленному самоубийству, я же пыталась понять, почему он выбрал именно этот вариант. В голове же думала, что это бессмыслица. Что такое не помогает. И была чертовски права. Оно помогает лишь на пару блядских минут. Потом же, всё удваивается, заставляя тебя захлёбываться в собственной ничтожности. Но сил бросить нет, потому что эти пару минут становятся глотком свежего воздуха, в котором ты так нуждаешься, какое бы наказание за это ни шло. Мутное стекло искажало перспективу улицы; в комнате не горел свет; разбросанные на полу книги и куски пергамента заставляли втягивать воздух сквозь зубы. Во что превратилась моя жизнь? Этого я хотела? Грязнокровки «на месте», под ногами, разве не этого я желала? Тогда почему всё стремительно идёт вниз? Катится, словно с прямого склона, не имея никакой возможности остановиться. Я вцепилась ногтями в своё предплечье, угнетённая своими мыслями. Они преследовали меня. Преследовали так же, как смерть с косой у моего плеча, дышать было сложно. Я струсила пепел об палец в маленькое блюдечко и потянулась за ещё одной сигаретой с другого конца подоконника, ища в никотине своё спасение. Трясущимися пальцами подожгла обычной, маггловской зажигалкой, совсем не переживая о том, что мне будет, если о подобной связи с маггловским миром узнает тот, кто теперь руководит нашими жизнями. Я знаю, что не могу скрываться от неминуемого подчинения здесь, в этой сраной дешёвой гостинице. Особенно когда тот, кто делит этот маленький номер со мной, через прогнутую судьбу служит ему. Я сделала четыре большие затяжки, чувствуя, как дым проникает в лёгкие. Голова закружилась, рука была не в состоянии держаться на весу, упав на колено. И только когда горящий кончик сигареты коснулся бледной кожи, моё тело пробила дрожь. Слеза скатилась по щеке, капая прямо на маленький, свежий ожог. Мне было больно, очень, и я не говорю только про дрянные шрамы на ногах. Мне было больно везде. Внутри, снаружи. У меня так ломило всё тело, что мне казалось, будто бы вот-вот я разорвусь на две части. Полупустая пачка сигарет выскользнула из моей руки, падая на деревянный пол. Пару стиков покатились к стене, а я лбом прислонилась к холодному окну. Где та сильная девочка, которой я обещала себе быть? Где та девочка, которая смотрела на всё с восхищением, с дьявольским и хитрым огоньком в глазах? Где та я, которой я была в школьные годы, не посвящённая во всё это дерьмо? Моя жизнь – сплошная повседневность, которая не имеет даже такого разнообразия, как работа. Нет, безусловно, она есть, но лишь для того, чтобы выжить, и я даже не про деньги говорю. Моя мать мертва, как и отец, а я остаюсь жива и не подвергаюсь пыткам из-за нежелания принимать метку, только потому что Нотт за меня ручился. Только потому что он из раза в раз предоставляет Лорду свои воспоминания о том, как я даю те или иные идеи, сдаю тех или иных людей, о которых узнала из-за наблюдательной натуры, понимая, что их потом убьют или будут пытать, пока те не сойдут с ума. Что, блять, стало с моей никчёмной жизнью?! Дверь скрипнула, как и пару половиц в маленьком коридоре. Я обернулась, смахнув слёзы большими пальцами и опустила сигарету в пепельницу, дав ей догореть. Мой взгляд встретил Теодора, замученного, в чёрной водолазке и чёрных брюках. Он выбрал себе менее опасное место, чем Малфой, что был сейчас правой рукой Волан-де-морта. Работал в министерстве, следил за порядком и присекал любые попытки к бегству. Но это не означало, что всё ужасное обходило его стороной. — Как прошёл день? — Риторический вопрос, не несущий абсолютно никакого смысла. Заданный лишь для того, чтобы не утонуть в неловком молчании. Нотт посмотрел на меня, поджимая губы якобы «ответ». Он сел на кровать, завёл собственные пальцы в волосы, и измученно прикрыл глаза. Мне же без слов всё стало понятно, и я спустилась с подоконника, садясь рядом с ним. Двумя руками обняла его за торс, носом вжимаясь ему в плечо, и слышала, как быстро бьются наши сердца. Они бились так громко, что мне не нужно было класть голову ему на грудь, чтобы это услышать. Они бились в такт друг другу, гулом отбиваясь в голове. — Он наставил палочку на нас, них, в отделе тайн. Взял заложника, хотел уйти через каминную сеть, но, похоже, так и не понял, что на заложников нам плевать. — Теодор сглотнул, я была уверена, что перед его глазами, в темноте, сейчас проносились картинки воспоминаний этого момента. — Ему плевать, Пэнс. Он хотел забрать свою семью и уехать во Францию, рассказывал это с таким сожалением и раскаянием, думал, что мы... они его отпустят. А сейчас сходит с ума от пыток в темнице. — Мои стеклянные глаза смотрели на него из-под опущенных ресниц, мне так хотелось, чтобы всё это закончилось, потому что видеть, как он мучается – для меня было настоящей пыткой. Самой сильной из всех. — Я знал его дочь, ей сейчас шесть. — Это была последняя фраза, что сорвалась с его уст, прежде чем он, открыв глаза, не опрокинул меня на кровать. Вжал мои руки в мягкий матрас, нависая сверху. В его глазах я видела застывшее сожаление, в груди не ощущала ничего, кроме моральной боли и адского жара от соприкосновения наших тел. Он завел руку под свою рубашку, которая была на мне как платье, до боли сжал внутреннюю сторону бедра. Я закусила губу, не отрывая от него взгляда. От его, теперь уже диких, голодных глаз. Такие дни всегда заканчивались одним – ему нужно было освободиться от порока пыток, что лежал на его сердце, прикрываясь новым – страстью, похотью. Мы все разные, нам всем по разному удаётся заглушить моральную боль, и сейчас он нуждался в отключении разума от мира; в жаре, окутывающем наши тела; и во мне, во всех проявлениях этого смысла. Я потянулась к нему за поцелуем, теряя голову. Жадный, грубый, его было мало. Нотт кусал мои губы, я чувствовала привкус крови во рту, но всё так же охотно отвечала, изучая языком всё то, что мне так хорошо знакомо. Боль отрезвляла, но сейчас несла в себе только опьяняющее действие, от которого кружилась голова, а тело становилось ватным, неподвластным мне. В его руках я становилась мягкой, покладистой, его действия вводили меня в безобразный гипноз, лишая возможности думать. Когда его рука потянулась выше, грубо лаская меня через мокрое бельё, мне понадобился глоток воздуха, чтобы не задохнуться. Разорвав поцелуй, я вдохнула пару раз, сквозь плотно сжатые зубы, словно обезумела. Припала к его шее, оставляя на ней тёмные, налитые кровью отметины, и ведя своеобразную дорожку прямиком к ключицам, и дальше, насколько позволяло положение. Теодор зашипел, вводя в лоно два пальца, оттянул мои волосы вниз, заставляя прогнуться, зацепив его нос своим. Глаза-в-глаза. Его вторая рука всё так же удерживала меня за запястья, а я пару раз вильнула бёдрами, как змея, сильнее вжалась в кровать и до побеления пальцев сжала простынь над головой. Когда он отпустил меня, принимаясь расстёгивать ширинку, я приподнялась на локтях, с горящим взглядом наблюдая за его руками. Закусила щёки изнутри, посильнее вдохнула аромат возбуждения и сладкого апельсина, со смесью голубики. Рубашку снимать не спешила, просто наблюдала за ним. Делала это так, как привыкла. Замечала многие детали, насквозь видела, что он прожил за этот день и какие эмоции всё ещё владеют им. Чёрная метка на его предплечье была полностью покрыта маленькими ожогами от сигарет, но от этого не лишалась работоспособности. Внутри что-то кольнуло. Брюки полетели в другую часть комнаты, Теодор припал ко мне, заводя одну руку за голову, а второй удерживаясь на весу. Я вновь вдохнула его личный аромат, внизу ощутила томимый жар желания: его, своего. Он мягко вошёл, перебирая волосы на моём затылке, прикрыл глаза и рвано выдохнул. Я же втянула воздух, прогибая спину, и издала тихий, скулящий стон. Теодор ускорялся, переходил с лиловой нежности на алую страсть, вдалбливая моё хрупкое тело в кровать. Целовал мою шею, ключицы. Оторвав пять пуговиц на чёрной рубашке, что была на мне, стал вести дорожку поцелуев дальше, к груди. Облизнул ореолы сосков, прикусывая, и поднял взгляд на меня. Голодный, жаждущий, страдающий. Я свела брови домиком от очередного толчка, но не отрывала глаз от его, охотно разделяя с ним все эмоции и чувства. Комната погрузилась в дымку, в непроглядный туман. Полностью исчезла. Остались только я и он, бесстыдно утоляя свои желания на скрипящей кровати. Желания забыться; ощутить хоть что-то; понять, что мы не одни, а что мы есть друг у друга и что всегда будем. «Пока смерть не разлучит нас», пронеслось в моей голове, и я невольно улыбнулась одной стороной губ. Ведь она уже стоит у нас за спиной; дышит, прям в затылок; щекочет острой косой. Только когда она начнёт действовать – нам неизвестно. Но мы будем бороться за своё место под солнцем, в объятиях другого, а не одиночества или смерти. Будем бороться, справимся со всем дерьмом. Я не потеряю ещё и его. Просто не могу. — Я люблю тебя, моя милая Пэнси. — Сказал Нотт, убирая мокрую прядь волос с моего лица, с нежной, ласковой улыбкой. Обессилено упал на кровать, прижав меня к себе, и я тихо прошептала ответ. Так мы и заснули, голые, в обнимку. Любящие друг друга, страдающие от судьбы, и живущие не ради себя, а ради человека под боком.