Цитринитас

Дайнслейф стоит у той самой двери, к которой вчера привёл Кэйю. Тот не имел понятия, рассказал ли наследник все в деталях и о каждом мельчайшем споре без какого-либо утаивания неудобных фактов. Дайнслейф сильно засомневался, что Кэйе действительно хотелось бы признаться в собственной грубости. Он даже и не думал о возможности того, что простолюдин может раскаяться в своем невежестве, то ли из-за его наивных суждений о мире, где у каждого человека есть своя роль и характеристики, привязанные к ней, от которых невозможно отойти ни на шаг, то ли из-за узости его взгляда на мир и необдуманной, слепо преследуемой консервативности. Конечно, его это волнует отнюдь не потому что он хочет мнимой справедливости, или подобного нелепого вздора, ему лишь хотелось показаться правильным. Дайнслейф намного удобнее, он тут же расскажет о том, как все было на самом деле, расставив все на свои места. Для него важно не только казаться, но и пытаться изо всех сил быть «правильным». Хоть он и не понимал, в чем всё-таки эта правильность заключается. Ещё недолго постояв около двери, поправив каждый манжет рубашки по несколько раз, выравнивая свою картину безупречности, тот, выпрямив плечи, решается постучать в дверь, смиренно ожидая приглашения войти внутрь. И, как услышав заветное приглашение, тот тут же входит, своим необычно-обычным идеальным шагом, поспешно поклонившись, не решаясь и взгляда поднять на человека, который восседал за большим письменным столом. — Приветствую тебя, Дайнслейф. — раздался низкий, наполненный невероятной силой голос, в нем не чувствовалось ни капли недоброжелательности, можно было даже без сомнений выдвинуть предположение, что у господина хорошее настроение, наперекор всем происходящим событиям. — Здравствуйте, господин. — тот смиренно поднял взгляд, полный благоговения. Глава клана Альберихов является единственным человеком, который на самом деле вызывает у Дайнслейфа уважение. И инстинктивный страх. В отношении него эти две вещи не существовали по отдельности. — Что же тебя привело сюда, — тот властно, с долей вальяжности покрутил в руке перо, которым только что заполнял ровные строчки в документе, — неужто и тебя заинтересовал мой драгоценный отпрыск, которому я великодушно предоставил право пользоваться своей фамилией? — усмехнувшись предположил Альберих. — Я… — внезапно оробев, он невольно задумался над тем, почему его стало так легко ввести в замешательство. И это не остаётся незамеченным. — Не совсем так, господин. Я просто хотел проконтролировать, все ли наследник рассказал о наших вчерашних разногласиях. — вежливо улыбнувшись, тот сцепил руки за спиной. — В этом можешь не сомневаться. — Альберих беззаботно усмехнулся, казалось, репутация Кэйи его совсем не волновала. Когда, в свою очередь, Дайнслейф никогда не мог и шага ступить без тщательного обдумывания правильности этого самого шага, не запятнает ли он честь Альберихов тем, что ступит не с той ноги или скажет одно лишнее слово? — Он уже несколько дней ко мне как по расписанию приходит и рассказывает о своих многочисленных «разногласиях». Альберих решает продолжить заполнение документов, предназначение которых Дайнслейфу неизвестно. Чернила уже успели плотно впитаться в бумагу и немного выцвести, что свидетельствует о работе, начатой очень давно. Дайнслейфу не положено знать о содержании этих документов, по причине чего тот быстро отводит взгляд от искусно выведенного текста. Именно из-за такой выученной покорности господин и продолжил работу при нем. По крайней мере, Альберих был уверен в том, что покорность Дайнслейфа выучена и непоколебима. — Что вы имеете в виду? — удивленно проговорив, тот уходит в размышления, быстро придя к выводу: он совсем неправильно понял мотивы Кэйи. — Юнец решил, что если создаст как можно больше проблем, то его тут же отправят туда, откуда привели. — не отрывая взгляда от бумаг, — Необходимо ли говорить о том, что этот план обречён на провал? — Почему же? — Дайнслейф ответил, но через мгновение уже пожалел о заданном вопросе, ведь он полностью выдал свою личную заинтересованность во всей этой истории с наследником. — Лишь потому, что он Альберих. Тот наконец оторвал взгляд и посмотрел в глаза Дайнслейфа. А взгляд его был емкий, ясно дающий понять: «Ты, Дайнслейф, хоть и был воспитан в этой семье, Альберихом не являешься». На голову Дайнслейфа словно вылили чан с холодной водой. Ему предоставили реальность, четко обозначив где находится его место в реальной картине мира, вырвав того с корнями из его наивной мечты о том, что он стал чем-то большим, нежели живое, дышащее оружие, способное осязать. Несмотря на то, сколько бы Дайнслейф не трудился, какие бы не имел успехи, он все равно не сможет сравнится с необразованным простолюдином, имеющим мнимую аристократичность лишь по факту происхождения. Он не чувствует себя преданным, ведь он сам себя обнадежил тем, что имеет право претендовать на звание личности, которая имеет значение для клана не только как объект, который из раза в раз проходит сражения. Дайнслейф никогда не чувствовал семейных уз, ровно с того момента, как узнал о своем происхождении и вплоть до этого самого, даже не задумывался об их важности и значении, он никогда не считал Альберихов своими близкими, как и они сами не считали его ничем большим, нежели дорогостоящий, но все же, инструмент. Для него слово «семья» не приобрело никакой характеристики, и до сих пор, он не может понять почему принадлежность к «кровным родственникам» так высоко ценится. Из-за его непосредственного происхождения, никто и не удосуживался объяснить ему важность присутствия людей, которых он сможет назвать «отцом» и «матушкой», да и не было в этом надобности. Этих людей попросту не существовало, и никто никогда не вызывался таковыми называться. Дайнслейф хотел получить фамилию только из-за того, что воспринимал ее как титул, которого можно и нужно достичь, навязчивая идея, что ни на один день не покидала его мысли. Но не всего в этом мире можно достичь если только постараться, есть вещи, на которые Дайнслейф повлиять просто не в силах. Только его никто об этом не предупреждал. Никто его и не предупреждал о том, что можно почувствовать самую что ни на есть реальную, вовсе не метафорическую, как тот всегда думал, боль от чужих слов. — Кэйа до недавнего времени жил в приемной семье. — вернувшись к работе с документами, Альберих продолжил, — Его мать — служанка, которая вскоре после побега умерла от болезни. — немного театрально-нарочито уйдя в свои мысли, он прикрыл глаза, лицо его стало напряженнее, то ли из-за им же сказанного, то ли из-за написанного в документе. Зная господина, Дайнслейф склонялся ко второму варианту. — Зачем вы мне это рассказываете? — недоумевающе, ошарашено спросил Дайнслейф. Он не понимает, за кого его вообще держат, раскрывая подобную информацию так смело, не говоря о каком-либо стыде. Словно у Дайнслейфа нет воли или собственного мнения. Сложно предсказать, зря ли господин полагается на одну только его преданность без каких-либо сомнений. Только если за его словами кроется определенный мотив. — Мне казалось, что тебе хотелось об этом знать. Или я ошибся? — пристально следя за каждой реакцией юноши, тот продолжил говорить, — Впрочем, это не единственная причина. — выжидая необходимую паузу, он скрепил руки в замок, твёрдо уперевшись локтями в стол. — Дайнслейф, могу ли я тебе доверить нечто очень важное? — Конечно, господин. — тот без каких либо сомнений четко дал ответ на заданный вопрос, не колеблясь ни секунды, хоть и понимал, что эта просьба не будет чем-то легковыполнимым или желанным. — Может ли это «нечто» быть обучением наследника фехтованию? — Альберих непринужденно улыбнулся, ожидая и получая растерянное, полное злости выражение лица Дайнслейфа. — Никто с этим не сможет справиться также идеально, как мое собственное драгоценное оружие, не так ли? — Вы правы, но я вынужден отказаться. Мне очень жа- — В моей картине мира, у каждого есть своё предназначение. — твёрдо прервал его Альберих, от слов которого размашисто расходилось эхо по всему кабинету. — У кого-то — быть на вершине, — начав циклично отстукивать пальцем по столу в такт своих слов, — а у кого-то — обязанность привести на вершину другого. Что случится, если одна деталь пазла захочет встать на место другой? — Построенная картина мира не сложится. — Дайнслейф смиренно склонил голову, не в силах объяснить, почему чужие слова имеют такое влияние на него. И почему он так яро соглашается с тем, что отвергает всем своим естеством. — Она не сможет функционировать. — Верно. Если ты так хорошо это понимаешь, то спрашиваю тебя ещё раз. И на этот раз, в последний. — невинно улыбнувшись, Альберих взглянул на своего собеседника, а во взгляде его читалось всеобъемлющее безразличие. Ему нет дела до того, как эта просьба повлияет на Дайнслейфа.- Мое драгоценное оружие, могу ли я расчитывать на твою всяческую поддержку? — Да, господин. — тот поник окончательно, подняв голову, но не найдя в себе сил поднять взгляд. Дайнслейф, нет, «оружие» обязано подчинится. У оружия нет своей воли, нет своих желаний, нет своих стремлений. Дайнслейфа уже в который раз сравняли с землей. Но он не примет это поражение. Рано или поздно, они поймут, что простолюдину не заменить аристократа, они поймут, в чем их принципиальная разница. Отличия проявляются не только в том, насколько аристократ образованнее, насколько его манеры безупречнее, разница в мышлении, в том, до чего он ценит гордость и требовательность не только к себе, но и к другим. И Дайнслейф искренне верит в эту теорию, он глубоко убедил себя в том, что хоть у Кэйи в жилах и течёт благородная кровь, среда не могла не превратить его в обычного простолюдина. Кэйю можно научить всему, что знает Дайнслейф, но его невозможно превратить в самого Дайнслейфа, даже с его личной поддержкой. Но почему же Кэйа, будучи простолюдином, видит его насквозь, не давая этому самому «аристократическому мышлению» проявить себя, одним своим внешним видом и выражением лица заставляя Дайнслейфа приходить в смятение, он предпочитает не задумываться. Но несмотря ни на что, он примет правила игры, он станет лучшим в том, что ему предоставили с самого рождения. Дайнслейф станет непоколебимым оружием, которое так сильно желал создать Альберих, он в который раз докажет свою ценность, подтверждая то, что его упорство стоит больше, чем одна только кровь или принадлежность к роду.

***

По пути на тренировочную площадку своим привычным, максимально оптимальным маршрутом, Дайнслейф вспоминает, что ему сегодня не удастся потренироваться в тишине и спокойствии, сосредоточившись на своих и только своих навыках, привычно утопая в мыслях, что было практически его ритуалом. Он как никогда верит в невежество Кэйи, очень надеясь, что тот махнет рукой на эти нелепые, вымученные «уроки» фехтования в пользу акта своей борьбы, или о чем он вообще думает совершая свои выходки. Дайнслейф предпочитает даже не пытаться его понять, это, во-первых, не его дело, во-вторых слишком низко для его статуса и принципов. Он понял, что действия Кэйи не поддаются простому логическому анализу. Для него же, это очередное доказательство превосходства его мышления над чужим. По крайней мере, он хочет верить именно в это. Но на свое собственное удивление, Дайнслейф уже некоторые время стоит в дверном проеме, не осмеливаясь войти. Он смотрит на то, как Кэйа крутит в руках деревянный меч, с интересом рассматривая его со всех сторон. Да, Кэйа действительно пришел и действительно стоит здесь, перед ним. Спонтанность натуры Кэйи уже в который раз удивляет Дайнслейфа, он совсем не понимает его мотив. — Вот уж не думал, что у прославленного Дайнслейфа Сумеречного Меча есть привычка подглядывать за людьми. — бросив небрежный взгляд в сторону «укрытия» Дайнслейфа, действительно застав его врасплох, тот вальяжно махнул ему рукой. — Нет у меня подобных привычек. — Дайнслейф невозмутимо, насколько это возможно, строгим шагом подходит к Кэйе. — Ох, значит я не заслуживаю пристального внимания? — ухмыльнувшись, тот с вызовом посмотрел Дайнслейфу в глаза. — Не понимаю как вы вообще пришли к подобной интерпретации происходящего. — приняв вызов, тот незамедлительно продолжил говорить, — И я вовсе не подглядывал. — Да? А мне показалось, вы простояли там… Три с половиной минуты. — заправив выбившуюся прядь челки за ухо, Кэйа одарил своего собеседника яркой улыбкой. — Не бойтесь в следующий раз подходить сразу, хорошо, господин Дайнслейф? — Не знаю, в чем вы уже успели себя убедить, но вы явно поняли меня неправильно. — сложив руки на груди, тот стыдливо отвёл глаза. Это мельчайшее поражение не будет забыто. — И держите меч вы тоже неправильно. — Ну так научи меня, как правильно. — ухмыльнувшись, не сводя взгляд с Дайнслейфа. — Ничего же, если я буду на «ты»? Мы, вроде как, одного возраста. — зрачок Кэйи чуть ли не по-кошачьи сузился. — Кэйа, ты воистину простолюдин. — Дайнслейфа даже не то что разозлило подобное отношение, скорее удивило, ведь никто и никогда даже не пытался с ним фамильярничать. Может это из-за того, что никто рядом с ним себя комфортно не чувствовал, или из-за подсознательного страха несоответствия его манерам и поведению. Но наследник не чувствует никакого страха перед ним. — Я никогда и не заявлял себя как аристократа, Дайнслейф. — Кэйа с удивлением наклонил голову набок, доказывая, что выбрал подобный стиль общения лишь чтобы вывести собеседника на эмоции, но он вовсе не ожидал, что Дайнслейф добровольно примет предложенные им правила. И это будоражило его, на удивление, не меньше. В воздухе витало резкое напряжение. Они оба чертовски наслаждались каждым сказанным словом, но в то же время были готовы вгрызся другому в глотку при любом неосторожном шаге. Оставлять их один на один было не то что ошибкой, а небольшой, но это пока, катастрофой. Никто из них не собирается отступать в этих абсолютно необязательных, но таких дразнящих словесных дуэлях. Едва ли хоть один сможет объяснить причину их такого несуразного общения. Дайнслейф просто нравился Кэйе. Потому что он то ли сознательно, то ли по воле случая велся на его провокации, и Кэйе эта искренняя серьезность казалась до ужаса очаровательной. А Дайнслейфу просто не нравился Кэйа. Его спонтанная и театральная натура могла как легко приманить, так и молниеносно отстранить, да и он уже видел людей, которые теряли голову от подобных личностей. Для него манера общения Кэйи казалась совсем ненадежной, ведь речи его — то ли лживы, то ли лишь полу-правдивы. Они друг для друга казались двойственными, до безумия неоднозначными, но точно было понятно одно — у обоих разгорался огонь в глазах от нахождения в непосредственной близости. Даже воздух между ними становился словно в десятки раз тяжелее. — Не думал, что у наследника клана Альберихов есть проблемы с неуместными взглядами. — тот в свою очередь бросил полный пренебрежения взгляд в сторону Кэйи. — Мне казалось что я эту проблему достаточно обозначил. — подойдя к Дайнслейфу ближе, наследник нагло улыбнулся. Попытка не засчитана. — Не пойми меня неправильно, я, конечно, могу еще долго перекидываться любезностями, но мы вроде не для этого тут собрались. — наследник опустил взгляд на меч, который он все еще держал в руках. — Да, ты прав, чем раньше начнем — тем раньше закончим. — заключил Дайнслейф. — Так не терпится от меня сбежать? — Просто пытаюсь вести себя профессионально. Грациозно потянувшись, Дайнслейф начал всячески разминать мышцы, делая наклоны и повороты корпуса. Кэйа, в нежелании отставать, начал неуклюже повторять каждое движение Дайнслейфа, пошатываясь и чуть ли не падая на месте. Дайнслейф же в свою очередь, с самым что ни на есть гордым видом, принимал все более сложные позы для растяжки, попросту невыполнимые для такого начинающего, как Кэйа, наслаждаясь зрелищем, и, конечно, таким непривычно несуразным наследником. Окончательно растянув все мышцы во всех неправильных местах, Кэйа уже пожалел о том, что не спросил у Дайнслейфа как конкретно выполнять эти упражнения. И вишенка на торте — споткнулся так, что чуть не свалился на землю, выставив себя еще более некомпетентным. — Высокоуважаемый Кэйа, прошу, не убейте себя на первом же «уроке», я не знаю как донесу эту весть до господина при подобном исходе. — победно скрестив руки на груди, чуть ли не ликуя, тот почти удачно скрывал рвущуюся наружу усмешку. Это его момент господства над ситуацией. — Поблагодарил бы за представление, раз тебе так нравится самоутверждаться за счёт такого неопытного меня. — зрачок Кэйи уже привычно сузился. Это небольшое поражение не будет забыто. — Это мой первый раз, так что мог бы быть поснисходительнее! — он так знакомо, нарочито-театрально расстроился. — Так уж и быть, буду я поснисходительнее. — поддержав тон разговора, Дайнслейф саркастично бросил свое «обещание». Подняв деревянный меч, оставленный Кэей, тот подошел ближе, протягивая его своему «ученику». На удивление Дайнслейфа, взгляд Кэйи резко стал в десятки раз заинтересованнее. Видимо, фехтование это единственный урок, который действительно вызывал у него трепет. Оно и неудивительно, ведь весь остальной теоретический курс обучения внезапно свалился ему на голову. Ожидалось, что Кэйа выучит всю учебную программу в кратчайшие сроки, но разве возможно за эти мифические «кратчайшие сроки», запомнить весь материал, который он должен был выучить за всю свою жизнь. Королевское фехтование являлось той мечтой, которую обычные дети простолюдинов могли исполнить с очень большим трудом. Кэйа должен быть благодарен за столь великодушно подаренную возможность, но похоже, с этим никаких проблем не возникло. Его искренняя заинтересованность выдавала его с головой. Дайнслейф даже немного завидует запалу Кэйи, хоть и сам всегда относился к фехтованию любовно и с определенной долей трепета, но никогда не получал от него по истине яркого восторга. Возможно, потому что воспринимал это мастерство как что-то само собой разумеющееся, то, что ему было положено с рождения. — Этот меч — одноручный, а ты держишь его в двух руках. — у этого меча места, выделенного под рукоять, практически впритык для хвата одной рукой, но Кэйа умудрился взять его в две. — Ага… — тот с учетом сказанного взял меч уже в одну руку, увлеченно посмотрев на Дайнслейфа, ожидая дальнейших указаний. — Наполовину согни руку в локте. Подними меч лезвием вверх и слегка наклони вперед. — Дайнслейф уже в который раз удивился тому, насколько сосредоточенным и внимательным стал Кэйа. — Меч нельзя зажимать в руке слишком сильно, хват должен быть мягким. — Понял. — быстро кивнув головой, наследник принялся выполнять указания. — Большое значение имеет стойка — положение тела. Встань к предполагаемому противнику тем боком, в какой руке у тебя меч. Ноги должны быть на ширине плеч. — проходясь вокруг Кэйи, рассматривая его со всех сторон, Дайнслейф строго продолжал давать замечания. Недолго наблюдая за тем, как хоть и старательно, но неуклюже Кэйа выполнял указания, тот внимательно анализировал каждую его ошибку. Задумавшись, Дайнслейф достаточно близко подошел к Кэйе, самостоятельно скорректировав стойку, а затем и положение торса. Тот накрыл своей ладонью руку Кэйи и сосредоточенно направлял замах вместе с ним. Внезапно изменившееся поведение Дайнслейфа удивило Кэйю, в некотором роде даже смутило. Скрывать то, что его чуть не повело от горячего дыхания у себя на затылке было достаточно сложно. Дайнслейф ему представлялся как аристократ, что никогда не опустится до того, чтобы даже прикоснуться к простолюдину. Но Кэйа, похоже, единственный считал себя участником действительно странной ситуации. На миг в глазах Кэйи был заметен самый что ни на есть настоящий дискомфорт, который, на удивление его самого, быстро исчез. Вероятнее всего, из-за того, что прикосновения Дайнслейфа были таким вдумчивыми и аккуратными, не намеревающимися никак навредить. Он глубоко вздохнул, вырвав своего «учителя» из глубоких размышлений. — Тебе так не терпелось ко мне прикоснутся? — тот звонко засмеялся из-за невозмутимости Дайнслейфа, пытаясь как можно быстрее перенаправить ситуацию. — Прошу прощения! — опомнившись, Дайнслейф быстро отстранился, мысленно ругая себя за то, что потерял контроль над своими действиями. — Все в порядке, мне просто непривычно когда меня ни с того ни с сего берут за руку. Или мне начинать привыкать и к такому? — Кэйа все же сумел поймать взгляд Дайнслейфа. — Даже и не мечтай. — Дайнслейф раздраженно вздохнул, злясь на самого себя, но все же легко ухмыльнулся самыми уголками губ в ответ. — В следующий раз предупреждай, когда захочешь за руки подержаться. — Кэйа отвёл взгляд очаровательно улыбнувшись, — Посмотрим, может я и не смогу отказаться. Дайнслейф удивлен тому, что с Кэей общаться куда проще, чем ему казалось. Такая оплошность, которую он допустил, у человека из его привычного общества вызвала бы яркое негодование и он бы получил свою, безоговорочно заслуженную порцию осуждения. А в этом случае, его собеседник мало того что не разозлился, так еще и перевел все произошедшее в шутку. Дайнслейф не может дать четкую характеристику поведению Кэйи, ему просто напросто никто никогда не говорил, что не всегда за малейшей ошибкой идет пощечина. Но именно такое «прощающее» отношение и делало из него простолюдина. У Дайнслейфа еще никогда не было подобных неофициальных разговоров, где не нужно держать маску «безупречности», где собеседник не ждёт от тебя никакой напускной вежливости, грубит, ждёт грубости в ответ и смеется во всеуслышание. Дайнслейф невольно очаровывается этой мыслью. Неужели и он имеет на это право? Но в то же время, с этого ответвления размышлений его сбивает мысль о том, что его совсем не привлекают изменения. Он, как и любое другое существо, тянется к своей зоне комфорта, какая бы она не была. Появление наследника сильно влияет на его повседневную рутину, добавляет в течение жизни неизвестную переменную, но даже ему невозможно отрицать природное обаяние Кэйи и его способность разрядить обстановку. Дайнслейфа сколько угодно может отталкивать идея нового, неизведанного мира, неизведанных людей и чувств, но его не отталкивает сам Кэйа. Как бы он не хотел убедить себя в обратном. Дайнслейф быстро выбрасывает подобные жалкие, желанно-нежеланные мысли из головы, он выше этого, значительнее этого. Быть достойным, аристократичным и воспитанным — это держать себя в руках и далеко не всегда говорить, что у тебя на уме. — А теперь, пожалуйста, повтори этот замах тысячу раз. — Тысячу?! — Кэйа тут же переменился в настроении. — Полагаю, мне и в правду рановато что-то другое учить… — Я удивлен, что ты вообще пришел сюда чему-то учиться. — привычно сложив руки на груди, тот в замешательстве посмотрел на своего собеседника. — Я конечно знал, что ты не самого лучшего мнения обо мне, но чем ты руководствовался, когда решил, что я сюда бездельничать пришел? — Кэйа неряшливо заправил прядь челки за ухо. — Мне показалось, что ты очень хочешь отсюда вырваться. — Дайнслейф точно не собирается рассказывать о том, что об его «протесте» ему поведал именно господин Альберих. — Ты не неправ. — Кэйа пожал плечами, давая однозначно понять — он точно не намерен ничего разъяснять. Сев на скамью, Дайнслейф начал внимательно наблюдать за тем, как Кэйа усердно учится делать этот злосчастный замах, переодически не забывая высказать пару замечаний в процессе. Кэйа эти замечания тут же брал во внимание и старался сразу же исправлять свои ошибки. В его движениях была видна сила и решимость, о которых некоторые полноправные рыцари могли лишь мечтать, а Дайнслейф повидал много подобных рыцарей, какое-то время он учился вместе с ними, стремительно развиваясь, оставляя других настолько позади, что ни о какой конкуренции не могло и речи идти. Пускай это только начало, но у Кэйи совсем неплохо получается. С достаточным количеством практики, он вполне может стать хорошим фехтовальщиком. И это чертовски злило Дайнслейфа. Злило его не меньше то, что через какое-то время он начал отвлекаться на утонченность и длину пальцев, вместо правильности хвата, на изящный, узнаваемо аристократичный изгиб спины, вместо прямоты осанки. Он начал обращать внимание не на технику исполнения приема, а на самого Кэйю, противоречивого, непонятного, практически стихийного, и такого притягательного. А Кэйа вовсе не дурак, он эти мечтательные взгляды заметил еще раньше, чем сам Дайнслейф заметил что эти взгляды раздает. И в общем то, сам не забывал отвечать на них, но быстро прерывал этот взаимно взволнованный зрительный контакт. К горлу Дайнслейфа словно подступил ком, от которого хотелось поскорее избавиться, а Кэйа, кажется, резко почувствовал усталость, но совсем не от физических нагрузок. Кэйа неряшливо закатывает рукава рубашки, открывая обзор на свои смуглые, тонкие, израненные руки. Узкие запястья, на которых «цветами» расходились еле заметные синяки. И такие красивые заостренные локти. Дайнслейфу становится интересно, острые ли у Кэйи плечи. Неужели и они так же покрыты столь бесчестными ушибами и маленькими побелевшими шрамами? Он много думает о том, что тот, кто посмел оставить на теле Кэйи столько шрамов и ушибов, похоже, совсем не ценит искусство. Он хоть и зол, но не окончательно утратил чувство прекрасного, все свои смешанные чувства и мысли он охарактеризовал чистейшим уважением к эстетике. В последнее время ему постоянно приходится придумывать оправдания тому, что он чувствует. Для него каждая прочувствованная эмоция — новый опыт, с которым приходится бороться, свыкаться или поскорее забыть и надеяться, что этот самый опыт никогда больше не повторится. И, пожалуй, он может признать, что чувствовать эмоции иногда бывает не только инородно и мучительно, но и вполне себе сносно. Но пока только сносно.