Двенадцать ночей

Все началось с Кончиты, замершей у входа в кладовые, и случайно услышанного сбивчивого рассказа Паулины про слегшую неделю как старую Марчелу, она умоляла Кончиту сходить покормить ее мишку. Про скорбную умом Марчелу Рокэ знал, все знали, а вот медведей в особняке с роду не держали, о чем и шептались обе служанки, однако же третью им было жаль и описывала она своего питомца уж больно странно. Промелькнувшая тень любопытства заставила остановиться и расспросить подробнее, а испуг и растерянность девушек - забрать тяжелую связку ключей и пойти самому проверять, что за мишка сидит у него в подвале. А дальше - словно дурной сон. Кто знал, что в подвале, собственном его подвале собственного его дома, такие катакомбы? Дурной сон - прикованный у стены человек, нет, тело уже человека, заевший замок между решетчатыми дверями, не пускающий подойти ближе. Вернувшись с отмычкой, Рокэ зовет с собой слугу, чтобы было кого послать за гробовщиком, но посылать приходится за лекарем и кузнецом. Каким-то чудом человек в подвале еще жив, хотя и не может ни говорить, ни даже пошевелить рукой. Рокэ медленно садится с ним рядом, прямо на земляной пол, стягивает свой колет и осторожно, стараясь как можно меньше тревожить свою неожиданную страшную находку, тянет в объятия, подхватывает под спину, кладет на себя и устраивает голову юноши на плече. Человек, Ричард Окделл, сгинувший, пропавший без вести, Ричард прижимается, ища тепла, едва ли соображая, что происходит. Пить и согреться, единственное, что необходимо и он льнет к рукам, пусть ладони Рокэ и холодеют, когда он представляет - еще немного и было бы поздно, они все равно теплее, чем жмущийся к нему из последних сил человек. Рокэ кутает Ричарда в свой колет, как же мало ткани в этих колетах, кто придумал такую бесполезную одежду! Еще бы не думать, что может и сейчас уже поздно и это последние минуты. - Пить, прошу вас, пить... - Рокэ больше угадывает, чем слышит. - Терпите. Совсем немного, - Шепчет в ответ Алва, как будто сказать громче все равно, что обременить и без того тяжелое его состояние. Подняться в кухню, налить воды и бегом назад, не так уж много времени для этого нужно, да где же они там?!? - Сейчас. Минуту. - Пить... - Юноша продолжает умолять, как приговоренный, не слыша отчаянных просьб набраться терпения - спасение совсем уже близко. Где же слуги, мэтр лекарь, кузнец, кто-нибудь! Рокэ набирает в рот слюны и, облизнув свои губы, касается пересохших, обветренных, в застарелых кровавых корках губ Ричарда. Тот понимает, приоткрывает рот. Можно ли так? Безопасно ли? Рокэ смутно понимает, что нельзя бы, если и без того ослабленный человек подхватит даже незначительную, легкую хворь, это может быть началом конца, но это все-таки влага - сейчас важнее, приходится выбирать все же эту иллюзию облегчения. Хочется верить, что незадачливый этот маневр в самом деле приносит Ричарду хоть толику утешения. Даже кажется, будто безвольные свои пальцы в ладонях Рокэ, тот сжимает чуть крепче. Алва так и сидит, обняв и едва касаясь холодных истерзанных губ Ричарда своими губами, шепчет, водя рукой по грязному лицу и волосам: - Держитесь, держитесь. - Рокэ просит, умоляет, почти заговаривает, как какая-нибудь кагетская старуха колдунья. - Сейчас. Еще немного. Все будет хорошо. Вот только сам он не верит до конца, в то, что говорит. Разве бывает после такого: посеревшая кожа, страшно впалые щеки, потрескавшиеся иссохшие губы, а сил у Ричарда нет даже глаза открыть. Скоро, скоро уже. И воды вдосталь и теплая постель и лекарские микстуры, держись, немного еще держись. Из подвала Рокэ так и выбирается с Ричардом на руках, никому не доверив до обидного легкую свою ношу, и когда подоспевшие слуги забирают зажмурившегося от яркого для него света измученного юношу, перед глазами так и стоит внезапная эта картина: лежавший навзничь, худой, еле в себе герцог Окделл на земляном полу. Но лекарь и слуги знают свое дело, иначе и не было бы их тут - уже на следующее утро герцог Окделл вымытый, гладко выбритый, накормленный бульоном и согретый, наконец-то согретый, руки теплые, все еще без сил совершенно, но сам начинает разговор: - Зачем вы... Все это для меня? Рокэ садится рядом с изголовьем, принимаясь обтирать испарину с лица, долго размышляя над ответом. - Вы ведь все равно не услышите, если я скажу? То есть, разумеется, вы услышите и поймете слова, но вы не захотите принять ответ. Я озвучу другой и он тоже будет правдой. Не выношу, юноша, когда в моем доме пытаются кого-то убить. Вы в моем доме, а значит под моей защитой. Ричард слаб, ему едва даются слова: - Значит... Убьете сами потом. Так зачем эти пустые старания? На язык просятся тысячи разных слов, одни противоречивее других. Пустые! Но Рокэ смотрит в измученное это лицо и не может ответить иначе как прямо. - Не убью. А то и в самом деле стоило ли браться. - Лучше бы убили. - Тихо говорит Ричард, отворачиваясь, и смотрит на полог кровати так безнадежно, что Рокэ почти верит ему. Неправда, не правда происходит сейчас, зачем же было просить воды, вытерпел ведь и темноту, и голод, и насилие, столько месяцев в кандалах, и ведь не разбил же голову себе о камни. Вы хотели жить, Ричард Окделл, и сейчас хотите, как же иначе. На утро больного снова лихорадит и не вполне ясно в сознании ли он, скорее нет, а то откуда бы такая перемена следующий же раз, когда Рокэ его навещает. - Эр Рокэ... - Алва снова угадывает по губам, а может хочется угадать именно это. Руки юноши перебинтованы и не стоит лишний раз тревожить, поэтому Рокэ, осторожно касаясь, гладит у виска, дает почувствовать мягкое прикосновение, ждет пока сбившееся дыхание утешится. - Я здесь, с тобой. Чего ты хочешь? - Завещание. Ну вот еще напасть. Горькая усмешка так и просится - настолько пришел в себя, чтобы вспомнить о долге, но совсем не надеется выбраться? Нет уж, юноша, чудо случилось, вы живы и будете жить, так не будем же своими руками уничтожать чудо. - Никаких завещаний, слышишь? Не смей сдаваться. - Альдо... - Вот это уже понятнее, разумеется, он хотел бы увидеть своего Альдо, - Альдо велел сжечь, но... Завещание... Я спрятал здесь. В доме. За это... И наказал. Завещание. Завещание какое-то тайное мучит Ричарда. Рокэ смотрит: хмурящиеся брови на изможденном лице, искусанные губы, глубокие тени под глазами, и наклоняется к самому уху, звучать бы как можно более веско, но получается едва ли смиренно просить. Не Ричарда - у самой жизни. - К кошкам все, Дикон. Сначала ты встанешь на ноги, слышишь меня? - Может статься и не слышит, обессиленный, юноша проваливается в беспокойный сон. И пусть. Маленькая, но уже победа, что может быть целебнее сна сейчас? - А после уже поговорим.