Andante

      Вечерние солнечные лучи окрашивали комнату золотыми тонами, наполняя её лишь приятным теплом, отличным от знойной дневной жары. Из открытого окна доносилось пение птиц, намного более спокойное, будто они уже готовы были закончить свой концерт, уступая вечерней тишине и стрекочущим насекомым. Запах свежих цитрусов, в этом году особенно яркий и сладкий, стал привычным в этих стенах, лишь дополняя, но никогда не отвлекал. Всё внимание Сана было приковано к деревянной палитре, на которой он распределял краски для своей будущей работы. Смешивая, он мог, казалось, создать любой оттенок, который только воспринимал человеческий глаз, но иногда Сонхва казалось, что тот может воссоздать несуществующее.       Он отложил одежду в сторону, как можно дальше, чтобы ничто не отвлекало их обоих, и когда он прилёг на белоснежные шелковые простыни, только тогда Сан одарил его своим взглядом. Оценивающим, но далеко не тем, каким Сан смотрел на работы других художников. Так он мог смотреть только на свои картины. Этот взгляд никогда не переставал заставлять Сонхва испытывать то странное щекочущее чувство на кончиках пальцев, будто сейчас он сам был произведением искусства. Сан не забывал напоминать ему об этом и словами.       Сан поставил стул перед кроватью и положил палитру рядом. Его взгляд смягчился, как только он посмотрел Сонхва в глаза, наполненные безмолвным ожиданием. Сейчас он мог только гадать, каким будет следующий шаг Сана, но готов был отдать себя всего ему во власть. Потому что руки Сана всегда были нежными, его движения заботливыми, а слова трепетными.       Сан обводил пальцами контуры его тела, задерживаясь на чуть выступающих костяшках, будто прощупывал холст на наличие неровностей.       — Как мне лучше лечь? — Сонхва не переставал смотреть ему в глаза, утопая во всём том обожании, которым был наполнен чужой взгляд.       — Думаю, я хочу нанести рисунок сюда, — Сан очертил кончиком указательного пальца живот Сонхва, часть его талии и груди. — Можешь лежать так же, оставайся на спине.       Убирая руки, он вернул своё внимание к палитре. На ней было сочетание сразу нескольких цветов, но в наибольшей степени преобладали тёплый оранжевый и глубокий зелёный. Сонхва ещё не знал, что именно собирается нарисовать Сан, но даже по этому выбору оттенков можно было сделать предположение, что на картине будет ветка апельсинового дерева, и сейчас само его тело станет холстом. Сан положил рядом с собой набор кистей высшего качества, который он использовал только для лучших своих работ. У них было своё предназначение — помогать ему в создании чего-то прекрасного, от чего позже у всех будет замирать дыхание. Взяв одну из кистей, ещё сухую, он провёл ею по предплечью Сонхва, наблюдая, как тот внимательно следит за каждым движением. И хотя он был полностью обнажен, в то время как Сан сидел перед ним в одежде, ему было комфортно, словно именно в его руках он чувствовал себя в безопасности. И когда Сан убедился в том, что ему можно продолжать, то опустил кисть в краску, решив начать с широких контуров апельсинов. Сонхва чуть вздрогнул от холодного прикосновения, но вторая рука Сана уже была на его бедре, и он успокаивающе массировал его кожу, понимающе, так, будто кто-то другой однажды был его холстом до этого, но Сонхва прекрасно понимал, что он — первый. Его линии были уверенными, довольно быстрыми, чтобы не доставлять Сонхва неудобств. Постепенно слой краски становился толще, когда Сан добавлял новые оттенки, оживляя картину перед глазами, но она высыхала намного медленнее, чем обычно, будь она разведена большим количеством воды. Он взял кисть потоньше и обмакнул её в зелёный цвет. Когда Сан приступил к веткам и листьям, Сонхва напрягся, пытаясь игнорировать щекотку. Явно это заметив, Сан убрал кисть от его кожи.       — Если тебе нужен перерыв, только скажи.       Сонхва выдохнул, убирая с лица упавшую прядь волос.       — Всё в порядке, не останавливайся.       Он не хотел отвлекать Сана от работы, всегда старался этого избегать, потому что именно тогда его картины выходили наиболее красивыми. Будто движимый потоком идей и эмоций, он мог часами выводить чёткие линии контура, забывая про еду и сон, и только Сонхва мог иногда подложить ему тарелку с нарезанными фруктами на стол, передавая в этом свою заботу и беспокойство. Он и сам прекрасно знал это чувство, когда вдохновение захватывает настолько, что организм работает на износ, лишь бы закончить, лишь бы воплотить всё в жизнь, зафиксировать на нотном листе этот невероятный порыв фантазии. В такие моменты даже время словно текло совершенно по-другому, то быстрее, то медленнее, но никогда не так, как его отсчитывали настенные часы.       — Ты всё ещё дрожишь, amore mio.       — Mi dispiace. Просто немного щекотно.       Сан поднёс его ладонь к своим губам, оставив на коже короткий поцелуй, как делал всегда, когда хотел извиниться перед ним без слов. Затем он вновь вернулся к работе, всё же давая Сонхва небольшие перерывы, когда выводил линии на его талии. Сан лишь иногда смотрел в большое зеркало, стоящее у входной двери, и только через какое-то время Сонхва понял, что в нём наверняка отражалась та самая ветка, которую он наносил на его тело. Она начиналась на его груди, аккуратно пролегала по животу, избегая рассыпанных на коже родинок, и заканчивалась на бедре. Несмотря на то, что работа на теле явно отличалась от холста, Сан подходил к этому со всей уверенностью, не допуская ошибок. Хотя, вероятно, всё дело было в том, что Сонхва считал каждый взмах его кисти безошибочным. Ему оставалось только смотреть за тем, как Сан добавляет последние детали и блики света. Затем он отложил кисти и палитру в сторону, отсев чуть дальше и скрестив руки на груди — ещё одна из его привычек, когда он подмечал, точно ли доволен проделанной работой. Его взгляд становился острее и холоднее, особенно когда ему что-то не нравилось, и сейчас Сонхва бесконечно пытался убедить себя в том, что не он был в этом виноват, когда Сан, нахмурившись, подправлял что-либо тонкой кистью.       Солнце уже почти полностью зашло за горизонт.       — Я могу сделать несколько фотографий? — и, хотя это было обговорено ранее, он всё равно хотел убедиться в том, что Сонхва согласен.       Он кивнул, чуть поменяв положение рук и отвернувшись лицом к противоположной стене, вытягиваясь на белых простынях, словно струна, чтобы картину на его теле было видно как можно лучше. Сан взял в руки фотоаппарат и сделал несколько снимков.       — Tesoro?       Сонхва обернулся, и тогда Сан сделал последнюю фотографию, подмечая, как тот чуть смутился. Только после этого у него наконец была возможность полностью расслабить тело, присматриваясь к изящным линиям, покрывавшим его. Сан и правда мог творить настоящую магию используя самые, казалось бы, простые инструменты. Он убрал фотоаппарат на стол и присел на кровать рядом с Сонхва, поглаживая кожу в тех местах, на которые не была нанесена краска.       — Тебе нравится? — хотя Сонхва и знал, что Сан не стал бы фотографировать его, если бы ему не понравилась проделанная работа, он всё равно спросил с небольшим опасением.       — Для первого раза достаточно хорошо, — он снова прошёлся взглядом по нарисованной ветви, — всё только благодаря твоей красоте. Я никогда не смогу затмить её даже своими лучшими картинами.       И пока Сонхва в смущении прикрывал ладонями лицо, Сан лишь продолжал невесомо проводить ладонями по его бёдрам и животу. Он знал тело Сонхва словно фортепиано, каждым движением извлекая из него мелодию, собиравшуюся из вздохов и еле слышимых стонов, когда он касался более чувствительных мест. Возможно, ещё какое-то время назад он и представить не мог, что в один момент в его жизни появится человек, который полностью завладеет его мыслями и душой, станет его главным вдохновением. Сонхва стал для него музой, и иногда Сану было даже трудно поверить в то, что он реален, что он рядом, и что он всецело доверяет ему.       — Сан, — он говорил шёпотом, будто делился каким-то секретом, — baciami, amore.       Губы Сана всегда были нежны, вне зависимости от того, где именно он оставлял свои поцелуи. Будь то мимолётные прикосновения к тыльной стороне ладони Сонхва, когда они были окружены людьми, или же дорожки из поцелуев, которыми он покрывал чужие бёдра, когда они оставались совсем одни, Сан словно не мог позволить себе большего, показать всю ту страсть, которая закипала в нём с каждым днём всё больше и больше. Будто Сонхва был его сокровищем, и Сан боялся его осквернить.       Сонхва был тем, кто желал большего. В его теле всегда зарождался невыносимый жар, стоило им только соприкоснуться руками во время ужина или вечерней прогулки по саду. Он правда хотел увидеть и почувствовать любовь Сана во всех её проявлениях, услышать не только трепетные и скромные признания тихим голосом в темноте его комнаты, но и всё то, что Сан скрывал от него ещё с самой первой их встречи, боясь оттолкнуть Сонхва своими яркими чувствами и непреодолимым влечением, которое проявлялось только дрожью в его руках и огнём во взгляде.       — Ты запачкаешься краской, — возможно, это было не единственной причиной, по которой Сонхва так сильно хотел избавиться от чужой одежды, сковывающей их обоих. Сан только улыбнулся в поцелуй, отбрасывая вещи куда-то на пол.       — А простыни тебя совсем не беспокоят?       Ему достаточно было всего одного вопроса, чтобы смутить Сонхва. На самом деле, ему было стыдно за то, насколько часто им приходилось менять постельное бельё, и он всей душой надеялся, что это не вызовет ни у кого подозрений. Так же, как и его неожиданное пристрастие к более закрытой одежде и периодические боли в спине и ногах.       — Если это беспокоит тебя, то позволь мне быть сверху сегодня, — это даже не было просьбой, скорее констатацией факта, потому что кем был Сан, чтобы ему отказать?       Его всегда поражало то, насколько Сан восхищался его телом, не желая убирать руки ни на секунду и следя за каждым его движением. Даже когда он уже лежал на спине, и Сонхва сидел на его бёдрах, он поглаживал его талию с такой нежностью, что было невозможно передать словами.       — Я ведь всё ещё могу подготовить тебя?       И хотя этого почти не требовалось, потому что они занимались любовью всего несколько часов назад, Сонхва тоже так и не научился отказывать Сану. Поэтому он придвинулся ближе, пока Сан смачивал пальцы слюной и ложился удобнее на подушки.       Ещё больше Сонхва поражало то, насколько сильно Сан любил доставлять ему удовольствие, будто только ради этого он вообще существовал. Он мог тратить часы на то, чтобы довести Сонхва до такого состояния, что тот не будет помнить своего собственного имени, одними лишь поцелуями и прикосновениями пальцев. Он мог игнорировать собственное возбуждение, лишь бы Сонхва чувствовал себя хорошо, чувствовал себя особенным, и ни одна награда в его жизни не была ещё настолько значимой.       Ему было немного неловко находиться в такой позиции, особенно когда Сан обхватил его член губами и ввёл два пальца, но настоящая волна стыда нахлынула на него тогда, когда он понял, что Сан не может сделать ничего более, кроме как немного продвинуть пальцы глубже. Сонхва попросил лишь поменяться местами, чтобы краска с его тела не попала на простыни, но Сан буквально предоставил ему полный контроль, прикрыв глаза и оставаясь в одном положении. Будто сейчас всё внимание должно быть приковано только к нему. Сан всегда старался сделать всё, лишь бы доказать его ценность.       Сонхва начал медленно двигать бёдрами, аккуратно, чтобы не доставить Сану неудобств, позволяя себе только немного сжать его волосы в руке. Он издавал короткие стоны, едва слышимые, опираясь второй рукой об изголовье кровати и слегка теряясь в ощущениях. Сан будто знал обо всём, что нравится Сонхва, то чуть загибая пальцы, когда тот насаживался на них достаточно глубоко, то уделяя внимание чувствительной головке. Возможно, он просто быстро научился понимать все признаки того, что именно доставляет Сонхва больше всего удовольствия, но он сам предпочитал думать, что они настолько хорошо подходили друг другу, что всё получалось само собой. Сан провёл свободной ладонью по его бедру, где краска ещё не высохла до конца, смазывая её на коже, и Сонхва бы остановил его, но было в этом действии что-то, что останавливало его самого. Скорее всего то, как Сан, создавая свои работы, мог с лёгкостью их уничтожать, и только ему было позволено это делать. Но даже если теперь контуры ветви были неразличимы, Сан будто создавал новую картину с закрытыми глазами, движимый только своей любовью. Он добавил третий палец, и Сонхва чуть свёл вместе бёдра, испытывая небольшое жжение, но сейчас его голова была слишком пуста, чтобы позаботиться о смазке.       И всё же, Сан это заметил и вытащил пальцы.       Перед тем, как Сан успел сказать хоть что-то, Сонхва заговорил первым.       — Всё в порядке, мы можем продолжить, — он потянулся за бутылочкой смазки, лежавшей под подушкой, и Сан попытался остановить его даже своим взглядом, сведя брови. Сонхва пересел к нему на бёдра, даря мягкий поцелуй в губы. — Правда, не беспокойся.       — Ты уверен?       Сонхва кивнул, распределяя смазку по его члену, и Сану пришлось подавить низкий стон, отозвавшийся только тихим звуком в его горле. Улыбнувшись, он не смог удержаться от очередного поцелуя.       — Вот видишь, я не хочу заставлять тебя ждать, — он старался никак не показывать дискомфорт, только делая глубокий вдох, позволяя Сану войти в него до конца и давая себе время, чтобы немного привыкнуть.       И Сан был достаточно терпелив. Он продолжал проводить одной рукой по телу Сонхва, теперь совсем не беспокоясь о краске, тянущейся ярким следом за его движениями. Кажется, у него в планах уже была совершенно другая картина на его теле. Придерживая Сонхва за талию и стараясь не делать лишних движений бёдрами, он приподнялся на локтях и сел у изголовья кровати, прижимаясь спиной к стене. В таком положении он мог покрывать его шею короткими поцелуями, помогая расслабиться. И когда Сонхва начал двигаться, опрокидывая голову на его плечо, Сан лишь мягко обнимал его, касаясь кончиками пальцев идеального изгиба спины. Он всегда удивлялся тому, насколько хорошо его ладони помещаются на талии Сонхва, и может его кожа была не настолько нежной, как у старшего, его пальцы были не настолько изящными, но тот мог отдать всего себя только в его руки.       — Tu sei il mio mondo, — Сан встретился со смущенным взглядом Сонхва, как только тот поднял голову, чтобы посмотреть на него.       — Не говори так.       — Но это правда, — он провёл тыльной стороной ладони по чужой щеке, чтобы не запачкать его лицо краской, и тот прильнул к прикосновению.       И для Сонхва проявления любви и внимания не были чем-то новым и непривычным, но каждый раз, когда они исходили от Сана, он чувствовал, как в уголках его глаз начинали собираться слёзы. Он чувствовал себя по-настоящему значимым.       В подтверждение своих слов Сан потянулся к нему за поцелуем, замечая, как движения Сонхва бёдрами замедлились, словно он сейчас мог фокусироваться только на чем-то одном. Сан переложил руки на его ягодицы, чуть помогая ему, и Сонхва простонал в чужие губы, крепче держась за его плечи.       — У тебя самый красивый голос, что я когда-либо слышал, — он успел произнести это в перерыве, всё ещё стараясь держаться как можно ближе к Сонхва, соприкасаясь разгорячённой кожей.       — Cuore mio, пожалуйста, — он опять попытался спрятать лицо в изгибе шеи Сана, укрываясь от слов, вызывавших у него дрожь по всему телу.       Понимая всё с полуслова, Сан переложил чистую ладонь на его член, собирая выступившую смазку, стараясь двигать рукой в такт своим толчкам. Короткие стоны Сонхва слились в один протяжный, и его бёдра всё не переставали дрожать. Кажется, что Сан мог довести его до предела одними лишь словами, когда хвалил его и напоминал, насколько тот совершенен. Он говорил так, как никто другой, заставляя Сонхва теряться в испытываемых им чувствах. Он обнял Сана за плечи, выгибая спину сильнее и утопая в окружаемом его тепле, удовольствии, заботе, и в следующую секунду в его голове будто образовалась полная пустота, и по телу электрическим разрядом отдалось наслаждение. Он даже не слышал, насколько громко повторял имя Сана раз за разом.       Когда туман в голове чуть прояснился, и дрожь наконец отступила, он всё ещё находился в объятиях Сана, и тот мягко поглаживал его поясницу. Заботливо, будто уверяя, что он рядом.       — Всё хорошо? — Сан аккуратно поднял его голову за подбородок, заглядывая в глаза, пока Сонхва всё ещё пытался сфокусировать свой взгляд на нём. — Ты не против, если мы побудем так немного?       Сонхва хотел уже кивнуть, но вдруг почувствовал, что возбуждение Сана совсем не спало, и резко вдохнул, смотря на него удивлённо и немного виновато.       — Но, Сан, ты же ещё не… — голос Сонхва неожиданно предал его, пропав, скорее всего от перенапряжения, и его щёки снова порозовели.       — Мне нравится просто находиться в тебе, — Сан уложил его голову к себе на плечо, запустив пальцы в волосы на затылке и заботливо перебирая ими.       И Сонхва позволил себе прикрыть глаза, чувствуя, как усталость чуть отступает на второй план, давая ему возможность сосредоточиться на тепле их тел.