Актëр

      Каждое утро Жираф целует монету на удачу.       Мелкая копейка, не имеющая никакой ценности, как единица в экономике, но такая дорогая сердцу.       Настолько, что еë хочется сжечь. Расплавить. Уничтожить.       Эта монетка встречает утром, днëм, вечером, ночью выпадает из кармана плаща, звенит по полу до самой кровати. Жираф не может спать. Больше нет. Под одеялом чувствует шаги совсем рядом, может, даже за спиной. А когда садится к стене, то видит каждую ночь его.       Под фигурой без света ломается слабый свет из окна, он перелистывает одну и ту же страницу книги раз за разом, которую вспомнить не удаëтся. Что-то о чувствах, но собственные мëрзлые пальцы теперь не ощущаются. Они туго перевязаны ужасом.       — Доброй ночи. Ты только послушай, что за книга, — Начинал Актëр, прокручивая монетку в ладони. Ловко, быстро. Так же стремительно он обводил Жирафа вокруг пальца уже месяцами. Взгляд на жалкой копейке не фокусируется, не выходит. Зато глаза чужие видно чисто. Ни с чьими эти не спутать, словно в зеркало своë же смотрит. В отражении на одной из множества бутылок под рукой они сливаются в одну бесформенную массу.       Всë под рукой летит прямиком в кресло, но Актëр обходит, гладит корешок книги задумчиво.       В этом доме пахнет сплошь землëй и трескучими углями, догорающими, как терпение в неумелых руках.       — Запоминай это, пожалуйста, — Театрально кровать обходит, к ручке двери тянется, но на полпути отшагивает, наводит плащом сквозняк, — И используй, когда тебе трудно.       Про жизнь что-то затирает, мажет по сухим скулам сажей и. Это всë до боли что-то напоминает.       Жираф смотрит на собственные руки в отвращении, а потом поднимает голову и вскакивает в другой конец комнаты под давлением чистейшего страха. Перед ним стоит зеркало, но он не помнит ничего, разве что-..       — Ты ведь хороший человек, — Мир потихоньку падает, меняет направление в сознании, — Человек мысли, идеи. Понимаешь, да?       А в чëм он не прав?       — Заткнись.       И Актëр замолкает. Растворяется где-то в одиноком углу, шепчет почти беззвучно на подсознании, что всë-то Жираф прекрасно знает, но у того в голове бардак откровенный. Приходится вскрывать, рыться в воспоминаниях.       Они оба несчастливы. Разница лишь в том, что Жираф этого не признаëт. Улыбается, живëт, как жил, но как-то по-своему топится в своëм особом безразличии, глотает всë больше слов у отражения. Ему тоже в грудь тычет пальцем такой же уставший человек. Отчаявшийся, что хочется убивать, поэтому набрасывается на Актëра с безумным оскалом, избивает, но равновесие теряет слишком быстро.       Руки в крови, также и зеркало, а сил в целом-то и нет. Как и этого поганого Актëра след простыл в сотне осколков под ногами.       — Я Актëр всегда. Понимаешь, что сейчас, — Улыбаются ему из окна, даже не собираясь предложение заканчивать. Обоих очень плохо ведëт. Звëзды просятся в ладони, но это надоедает поистине. Опять строит свои эти игры, дурманит вечерком, просит подлить ещë немного. Всего лишь чутка, мол, лишний раз не повредит. А ещë как повредит, — Да. Ну не надо поддаваться. А как я несчастен, ты представь.       Жирафу в руки драматично падает весь благой свет. Актëр играет, держит планку, как на сцене. Его тоже шатает во все стороны, но в отличии от Жирафа, тот мысли формулирует лучше.       Он думает усерднее, потому что хочет.       У него в движениях скованная боль с такими постановочными прыжками, что монеты сыпятся горами из бесконечно-глубоких карманов. С подоконника на пол, по столу. С рук у того опасно сыпятся искры огня, обжигают, когда Жираф старается схватить, кричит, что все вокруг лживы.       Это его сцена, это его триумф.       И это его смерть.       Больше не жалеет собственного тела, ослеплëнный ненавистью к горящим глазам, горящей одежде. Разъярëн, мечется из угла в угол, в попытке успокоиться, но ему всë шепчет, напевает так фальшиво.       — А я же тоже такой, — Уверяет, подкладывает в дрожащие руки зажигалку, выдавливает гнойную злобу из ран, — Как ты, друг, прямо как ты. Всë нормально.       — Уйди отсюда, — Тот, как назойливая муха, всë лезет, имеет желание выйти пораньше. И бутылки все роняет, самого Жирафа с ног сбивает, — Пошëл вон.       Жираф глотает пепел так, как не делал это никто другой. Он живëт этим, подпаляет края мантии, старается поймать виновника всех проблем за шкирку. Это только он во всëм виноват, только Актëр, но тот спорит, просится наружу, скребëтся под рëбрами слишком болезненно.       Не удаëтся заметить, как изящно ногтями впивается в руки, полные сожаления.       — Ты мог подумать, что я другой, — На задворках сознания шумит волнами, шарманку свою эту заводит, как обычно, — Ты ведь меня понимаешь. Знаешь наизусть.       — Знаю, — Его хочется игнорировать, — Ты неправильный ублюдок.       Где-то изнутри поджигаются лëгкие. Да сколько ещë можно-..       — Как тебе не стыдно, — Прокатывается шëпот по стенам с долгим переливом хохота. Это в принципе очень плохо, но Жирафу как-то даже и не совестно, по правде говоря. Он поджигает сам себя, надеясь, что справится.       — Здорово, правда? А вот что-то в тебе странное есть. Не как у меня, — «Рожа уродская», — Догадаешься?       От Актëра падают тени. Они ползут по полу, трещат и сгорают вместе с этим домом. Вместе с самим Жирафом. И вроде поэтично так выходит, но от отвращения вяжется без того болтливый язык.       На мгновение они сливаются в одно. Наконец-то полноценное, с ладонями, полными расплавленного металла.       Жираф ненавидит это.