Засыпай

      — Фредбер, сколько мне жить осталось?       Вокруг было непривычно тихо. Ты молчал, наверное, боясь расстроить меня своим ответом. Но я не боялся.       Скорее всего, немного.       Единственное, что тогда пугало меня — это тишина. Я лежал немой и незрячий. Моя голова была туго перевязана бинтами, из-за которых я ничего не видел. Перед глазами тьма — густая, как ночное небо, лишь иногда сквозь неё просачивался холодный тусклый свет. Поначалу я к нему тянулся: старался держать глаза открытыми, чтобы он побыл со мной как можно дольше. Это сияние было моим единственным лучом надежды, оно дарило свой успокоительный свет. Когда я его видел, то точно знал: я живой. Прикованный к кровати, неподвижный и, возможно, изуродованный. Но всё ещё — живой.       А ещё мне было очень одиноко. Казалось, я нахожусь здесь бесконечно долго, прошло уже много-много лет, и я давно вырос, перестав быть маленьким и слабым. Пока лежал, я часто думал: каким бы стал, если бы выжил? Наверное, таким, как папа. Умным, ловким и изобретательным. Способным творить своими руками настоящее волшебство.       Почему же папа не приходит? Майкл говорит, он слишком занят, чтобы возиться с сопляками. Но я не сопляк! Я просто маленький. Но все когда-то вырастают. Интересно, если бы я вырос, папа бы нашёл для меня время? Майкл говорит, что нет. Ему не повезло: он уже взрослый, а внимания на него всё равно не обращают. Бедный Майки! Наверное, поэтому со мной он такой злой. А с папой, наоборот, добрый.       — Фредбер, поговори со мной! Если я скоро и умру, то скорее всего, со скуки.       Ты опять молчишь. Глупый медвежонок! Я бы так хотел тебя обнять, но своих рук не чувствую совсем. Они будто гипсовые, как у куклы. И всегда холодные. Если бы я только смог до тебя дотянуться, мы бы друг друга согрели. Объятия с тобой всегда дарили тепло нам обоим.       Майкл говорит, что засыпать с плюшевым медведем — глупо. Но он не прав: ведь ты не просто плюшевый медведь! Ты мой лучший друг. Живой и понимающий. У Майкла нет таких друзей: те ребята грубые, нахальные и дерзкие. Я видел, как они над ним смеялись и называли «папеньким сынком» когда он примерил костюм кролика, чтобы подменить отца и развлечь детишек в пиццерии. Майкл соврал, что сделал это только для того, чтобы припугнуть меня как следует. Ребята отступили.       Ночью я долго плакал.       — Фредбер, а когда я умру, папа навестит меня?       Ты помотал головой. Жаль. Я бы согласился умереть сегодня же, если бы знал, что он придёт.       Ты переспросил:       «Точно?»       — Будь уверен.       Ты замолчал. Я не видел, но почувствовал, как ты отвернулся. Без осуждения, а просто, будто раздумывая. Просил оставить наедине с собой. Я согласился — выбора у меня не было. И разговаривать нам больше было не о чем.       Я снова задремал.

***

      Это случится этой ночью. Непременно случится. Я это знаю, потому что давно готов. Жить в таком состоянии мне порядком надоело. Фредбер часто уговаривал меня, чтобы я помолился: чтобы выпросил у Бога шанс на новую жизнь. Вот же глупый медвежонок! Мне не нужно никаких шансов. Я хочу просто побыть с папой. И если бы Бог слышал мои молитвы, то я бы не был так одинок в этой палате. Хотя бы сейчас.       Я слышал, как в комнату кто-то вошёл. В положении калеки мне было доступно очень мало: я ничего не видел, зато у меня обострились другие органы чувств. Я распознал твёрдый шаг. Мятный запах крема для бритья. Металлическое позвякивание ременной пряжки. И фиолетовый. Очень много фиолетового — он затмил собой мой тусклый серый свет. Во рту почудился сладковатый привкус ежевики, а вслед за ним — горечь сигаретного дыма. Раньше запах был не таким резким. Видимо, с тех пор он стал в разы больше курить.       Папа.       Я так давно не слышал его голоса… Ни разу за всю ту маленькую бесконечность, что я провёл в этой больнице. Мне казалось, услышать его вновь — будет настоящим чудом.       — Папа… пожалуйста, поговори со мной.       Я закрыл глаза, с трудом выравнивая дыхание. Любые признаки волнения выдадут меня незамедлительно: сбегутся медсёстры, и он уйдёт. Я не мог этого допустить.       От края до края       Небо в огне сгорает,       И в нём исчезают       Все надежды и мечты,              На глазах выступило что-то влажное. Плюшевый Фредбер замер, не сказав ни слова. Тут же я почувствовал что-то новое: сухость приоткрытых губ; лёгкая дрожь в пальцах; напряжённое дыхание.              Я никогда не слышал как ты пел.              Но ты засыпаешь,       И ангел к тебе слетает,       Смахнёт твои слезы,       И во сне смеёшься ты.       Когда я был маленьким, я очень плохо засыпал. Мне всё время снились кошмары, поэтому папа часто брал меня с собой, на ночную смену. Он этого не хотел, но выбора иного не было. Только рядом с ним я чувствовал себя в безопасности. Только тогда я ненадолго засыпал.       Наша маленькая сторожевая комнатка заменила мне детскую, которой у меня никогда не было. Там было множество игрушек, а на стенах висели пёстрые рисунки и плакаты. Я помню несколько тёмных мониторов и очень шумный вентилятор, из-за которого он часто приносил меня домой простуженным. Всё детство Майкл говорил, что я сопляк.       У меня был собственный уголок в виде небольшой коробки: с одеяльцем внутри и парой мятых подушек. Отец укладывал меня туда и принимался за работу: сидел, уставившись в мониторы, время от времени баловался выключателем. Иногда брал меня на руки и тихонько укачивал — но делал это редко, только когда я собирался плакать.        Наверное, ему тоже было скучно.       На работе папа не пел мне колыбельных. Он их попросту не знал, потому что сам вырос в детском доме, а там их никому не напевают. Но я так часто докучал ему, что он наконец сдался и решил меня перехитрить, включив какую-то запись. В том, что его обман был раскрыт сразу — я, конечно, не признался, но затаил жуткую обиду. А потом Майкл сказал, что у отца настолько резкий голос, что его колыбельная станет сниться мне в кошмарах.       И я ему поверил.       3асыпай,       На руках у меня засыпай,       Засыпай       Под пенье дождя…              Я почувствовал, как ты взял меня за руку. Коснулся пальцами щеки. А потом — дышать стало намного легче. И вместо холода больничного белья я ощутил тепло, а вместе с ним — тесноту горячего объятия.              Далеко,       Там, где неба кончается край,       Ты найдешь       Потерянный рай…       Майкл ни за что бы не поверил, что твой голос способен звучать настолько мягко. Я хватался за него как мог — не руками, а всем собой, стараясь впитать как можно больше. Я бы хотел поймать его, как солнечного зайчика, наивно веря в то, что это невесомое останется со мной. Хотел запечатлеть всю его неправильность, непопадание в ноты, хрипотцу. Во всём этом звучании был только ты. И то, чего ты никогда нам не показывал.       Волнение. Забота. Страх.       Во сне хитрый демон       Может пройти сквозь стены,       Дыханье у спящих       Он умеет похищать.              Я знал, что это случиться сегодня. Что демон придёт ко мне и что от него я уже не спрячусь. Наверное, ты тоже это знал, потому что на этих строках прижал меня к себе чуть крепче — как куклу, уверенный в том, что она может тебя слышать.              Бояться не надо,       Душа моя будет рядом       Твои сновиденья       До рассвета охранять.       Ты вспотел. Твои ладони были влажными. Колени слегка подрагивали, и во всём твоём движении было столько осторожности, будто я был сделан из стекла.       3асыпай,       На руках у меня засыпай,       Засыпай       Под пенье дождя…       Далеко,       Там, где неба кончается край…              Ты невесомо приложился к повязке губами. Стиснул зубы и, застыв так надо мной, прерывисто выдохнул:       …ты найдёшь       Потерянный рай.       Я ничего не видел, но перед глазами у меня разгоралось небо. Бордовое, с густо спёкшимися по краям рваными облаками. И где-то под ним, на опушке леса, были мы: ссутуленная фигура мужчины в фиолетовой рубашке, а в его руках — тело маленького, одетого в сорочку мальчика. Он действительно был хрупким, а усиливающийся ветер трепал повязку на его лице, обнажая кровавые лоскуты кожи. Но мальчик был спокоен и улыбался: капли тёплого дождя смывали с него кровь. Наверное, это были слёзы.       Подставлю ладони –       Их болью своей наполни,       Наполни печалью,       Страхом гулкой темноты,       Раскаты грома нас не пугали. Мы оба знали, что буря нагрянет и были готовы её встретить. Ты поднял меня на руки и подошёл к окну, подставляя под последние лучи солнца. Придерживал мне голову, как маленькому, и сам смотрел заворожённо, пристально. В твоих глазах закат отсвечивал кроткими языками пламени. Неразгоревшимся лесным пожаром.       И ты не узнаешь,       Как небо в огне сгорает,       И жизнь разбивает       Все надежды и мечты.       А потом стало темнеть.       И в нашей маленькой комнате звуков, запахов и голосов стало намного больше.       В мире снов, в мире снов.       В мире снов, в мире снов.       В мире снов, в мире снов.       Все надежды и мечты.       Меня окружили со всех сторон. Говорили много и бегло, по большей части неразборчиво. Ты послушно передал меня другим, пообещав, что мы ещё увидимся. И что я тебя, возможно, не узнаю.       Майкл предупреждал, что ты всегда…       Я забыл о том, что говорил мне Майкл.       Забыл вообще обо всём: все слова и звуки слились в однообразном шуме. С каждым мгновением я всё больше теряю себя, но этому уже не сопротивляюсь.       Мы оба знали, что это произойдёт сегодня.       Последнее, что я запомню — это ты. Твоя колыбельная, которую я мечтал услышать ещё в детстве. Теперь я знаю: детство не ушло, а я — не умираю. Я возвращаюсь к нему сейчас. К своему папе, к нашей маленькой сторожевой комнатке и шумному вентилятору. Я вижу детские рисунки, тёмные экраны мониторов и большой плакат с аниматрониками. Слышу щёлкающий переключатель. Ты берёшь меня на руки, и когда я в очередной раз прошу тебя спеть, с тяжёлым вздохом откладываешь свой планшет, переходя на баюкащее шептание:       3асыпай, на руках у меня засыпай,       Засыпай под пенье дождя…       Далеко, там, где неба кончается край,       Ты найдёшь Потерянный рай.