Фелония: Мир Грехов

Фелония: Мир Грехов Часть первая: За гранью понимания Глава первая: Дебри правосудия

Как просто нам судить других, Когда в суждениях наивны: Как будто зло сидит лишь в них, А сами будто бы невинны…       Это было, казалось, самое обычное зимнее утро. Столицу древнейшей Империи – могучий город Сальварию – уже встречали тусклые лучи неторопливо восходящего солнца. Холодный мрамор величественного сооружения, высеченного с восточной стороны одной из прибрежных скал, уже сиял своим бесцветным блеском. Тысячи людей у подножия обители имперского правосудия медленно, с трудом поднимались по великанским ступенькам к главному входу. Многие из них о чём-то тревожно и с придыханием шептались, не смея повысить тон, однако и не замолкая. Другие же боялись выронить и слово, лишь изредка поднимая свой встревоженный взор на колоссальную статую богини Юстиции, что гордо стояла над входом в помещение. Они шли, будто бы верили в реальность богини, пугающе реалистичные изгибы статуи которой были столь качественно выведены из ледяного камня мастерами, детей и внуков которых уже много веков нет в живых. Смотря на этих людей сейчас, едва ли случайно забредший в эти края путник разглядел бы в них элиту высокомерной нации, считающей свой род венцом творения. Но то, что все они взбирались по этой лестнице, значило лишь одно: трепетное желание собственными глазами лицезреть свершение истории бесспорно превышало сейчас в каждом из них какие-либо другие чувства. Юный Бальчдер Галириус, в сопровождении идущих поодаль и вооружённых до зубов стражников, медленно поднимался по боковой, меньшей по размерам, однако не менее дорогой по виду мраморной лестнице с позолоченными перилами. Его отец и старший брат были уже далеко впереди, в то время как он то и время засматривался на лишённый всяких эмоций профиль Юстиции, держащей на вытянутой своей руке огромные весы, способные выдержать, вероятно, целую пару слонов. В раздумья его погрузила повязка на глазах у богини. Он вспомнил, как прочитал однажды в одной из книг, что правосудие должно быть слепо по отношению к личности и статусу как обвиняемого, так и обвинителя, дабы суд был максимально честным и объективным. Безусловно, именно поэтому она стоит здесь с завязанными глазами, а вовсе не из-за не столь уж яркого солнца, восходящего напротив. Но правосудие также должно карать виновных, и посему в другой руке её сверкает едва подъёмных для такой стройной дамы пропорций меч, пока ещё опущенный вниз. «А ведь он, вероятно, опущен уже многие столетия – с самого момента высечения Юстиции из камня мастерами прошлого. Значит ли это, что Истинный приговор человечеству всё ещё не был вынесен?..» — Бальчдер, ну и где же ты там? Поторапливайся: такими темпами мы из-за тебя на Суд опоздаем! — От мыслей о вечном Бальчдера оторвал его старший брат, вернувшийся за ним. — Уже бегу! — Крикнул в ответ Бальчдер, незначительно ускорив темп. Хоть юноша и проспал в дороге порядка десяти часов, он чувствовал себя достаточно уставшим — вероятно, из-за тревожных размышлений о судьбе свои дальних родственников, с которыми сегодня он должен был встретиться в первый и, возможно, в последний раз, занимавших его голову последние несколько дней. Он поражался энергичности своего брата, только недавно вернувшегося из своего излюбленного Астурского порта, расположенного на другом конце острова, и уже почти что вприпрыжку бегущего лицезреть то, как будут судить его друзей детства. — Ксандор! — окликнул своего брата Бальчдер, практически догнав того к концу лестницы. — Я говорил с отцом о том, что может ждать наших троюродных братьев по окончании Суда… — Продолжил он, значительно снизив тон, когда Ксандор стал вровень с ним (их отец Мирон тем временем уже зашёл внутрь здания). — Мирон сказал, что им, вероятнее всего, суждено разделить участь своего отца-узурпатора… — после небольшой паузы продолжил юноша, опуская голову и ещё больше снижая тон. — Вероятнее всего? — с неожиданным для Бальчдера удивлением произнёс Ксандор. — Они прямые наследники тирана, безжалостно расправившегося с молодыми престолонаследниками пять лет тому назад, ты ведь хорошо знаешь историю. Кроме того, они занимали высшие посты в Империи на протяжение последних нескольких лет, во всём потакали своему отцу и, в конце концов, после его самого, чисто юридически, они стоят следующими в очереди на престол. Его Императорское Величество не может и не имеет ни малейшей причины оставить их в живых. — Послушай, брат. Я уже говорил об этом с отцом, но он был непреклонен: они ведь наши братья, пускай и далёкие. Помнишь, ты рассказывал мне о твоей дружбе с ними, об их многочисленных причудах, о желании Дельмара стать мореплавателем и о том, как Ставрос помогал тебе с экономикой, когда ты учился в Имперской академии? А ты раз за разом побеждал их обоих за игрой в шахматы и поражался их упорству, когда они вновь и вновь бросали тебе вызов. Кому лучше тебя знать, что они не виновны в грехах своего отца, не виновны в том, что хотели жить полной жизнью и оставаться при этом хорошими сыновьями. Как думаешь, был ли у них какой-либо выбор? — Бальчдер, послушай. В твоих словах прослеживается здравый смысл, но ты всё ещё преисполнен юношеского максимализма. Да, когда-то мы с ними были друзьями и многому учились друг у друга, но люди меняются, и те времена, когда мы были ещё наивными и ничего не сведущими детьми, давно уже в прошлом. Тяжёлые периоды заставляют нас, взрослых, принимать ответственные решения. Выбор был и у наших братьев. Подчиниться или воспротивиться. Этот выбор есть у каждого. И они его сделали. Наша семья также заняла свою позицию в то время. Позицию нейтралитета. За это нас и уважают, за это мы сейчас здесь. По эту сторону суда. — Но ведь если бы они… — Что сказал тебе отец, Бальчдер? Всё уже решено, и решения эти были приняты не нами. Полагаю, в этом была его мысль. Мы взяли тебя, потому что тебе пора уже когда-то повзрослеть. В конце концов, тебе доведётся хотя бы раз повидаться со своими далёкими родственниками, так или иначе… Впрочем, довольно разговоров. Проходи, брат. Уверен, нас уже все ожидают. Братья, в сопровождении местной стражи, прошли по нескольким длиннющим коридорам, ведущим вглубь здания и кажущимися на первый взгляд чем-то наподобие лабиринта, прошли по дороге ещё несколько на сей раз узких и ничем не примечательных внутренних лестниц и наконец вошли в одну из больших лож помещения грандиозных масштабов, высоченные своды которого, казалось, упираются в само небо, а многочисленные свечи, расставленные по периметру, и окна, выходящие на запад и оттого ещё вовсе не освещённые, едва позволяли разглядеть в этих тёмных просторах силуэты взволнованных людей. Отчасти Ксандор оказался прав: по крайней мере в их ложе отец уже проявлял первые признаки нервного ожидания, ходя из одного края ложи в другой и теребя в руках доставшиеся ему по наследству чётки. Извинения братьев не сразу успокоили Мирон, но объявленное трубным залпом начало процессии заставило всех замолчать и поспешно занять свои места в ложе. Теперь Бальчдер получил возможность спокойно рассмотреть устройство зала. Кроме почти что непроглядной темноты, добавляющей мрачности и без того мрачному событию, данное место мало чем соответствовало ожиданиям Бальчдера. Это старинное помещение было похоже скорее на громадный и тёмный концертный зал, чем на место проведения суда. Несколько больших лож, включая ложу Бальчдера, тем не менее выходили прямо на «сцену», расположившись полукругом с правой стороны от главного входа в зал. Они были все на относительно небольшой, однако различной высоте: от более низких лож слева до ложи Бальчдера и самой высокой ложи непосредственно справа от него. Напротив главного входа, под длинными вытянутыми вертикально рядами окон располагалась та самая главная ложа, на украшенном многочисленными огромными драгоценными камнями золотом троне в центре которой мог сидеть никто иной, как Дамиан — нынешний Император Азариского государства, окружённый своими ближайшими родственниками, высокопоставленными чиновниками, многочисленной стражей и свитой. Здесь Бальчдер увидел Его Императорское Величество впервые. Судебный процесс был долог и строг. С переднего края ложи императора процессию от имени Его Императорского Величества вёл Верховный судья. После вступительной речи и исполнения «Гимна Вечной Империи» (оркестр располагался прямо под «сценой», предназначенной для самого суда) на «сцену», с левого от неё входа, были выведены закованные в кандалы подсудимые: узурпатор Адонис и его сыновья Ставрос и Дельмар. Адвокатом, ставшим неподалёку от подсудимых, был назван — под удивлённые возгласы местного дворянства — полукровка-аварит, так как, по словам судьи, ни один чистый свободный дворянин Империи не возжелал заступиться за «изменника Родины». Прокурором выступал также малоизвестный местным жителям барон Атриума — впоследствии, кстати, ставший Главным прокурором Империи. Если отбросить все формальности, которых на каждом этапе суда было целое множество, то адвокатура явно оставляла желать лучшего, раз за разом претерпевая поражения по всем заявленным пунктам со стороны чересчур уж идеального прокурора. По итогам этой словесной борьбы сторон, обёрнутой в оболочку многочисленных местных норм и правил официального общения, и прокуратура превратила и без того не самую приятную позицию убийцы-узурпатора и его детей в глазах общественности в Дьяволов во плоти, само присутствие которых в этом мире, как всем теперь казалось, угрожало жизни каждого порядочного Прайдландца. Очевидно, именно такого эффекта и добивался более чем довольный текущим положением дел нынешний император. Однако, что удивляло Бальчдера гораздо больше, так это полное молчание подсудимых, несмотря на страх и ужас, отчётливо читающийся в их глазах и выражении лица даже с такого расстояния. Даже на прямые вопросы, адресованные Адонис и его детям, от них не доносилось ни звука. И только после долгих пауз заступаться за них приходилось бедному и, казалось, не такому уж и умелому в своём деле авариту-полукровке. В конце концов, слово было предоставлено каждой из лож, начиная с расположенных левее и ниже всего, которые, как оказалось, представляли разные группы дворянского общества. Одна за другой они высказывали долгие речи с ювелирно точно подобранными словами, завершающиеся, тем не менее, одним и тем же утверждением: «Смерть предателям Империи!» — все как один твердили вельможи. — Пять страшных лет тому назад — начал свою речь граф Мирон, когда ему представили слово, — ужасная болезнь — несомненно, принесённая с этого проклятого континента — поразила нас и, в особенности, наших предков, унеся жизни стольких великих людей. Первой жертвой этой болезни, на столь почётном, 99-ом году жизни, пал мой высокоуважаемый дед, император Максимилиан, которому уже предрекали вечное правление. Вскоре столь прискорбной для нации кончины, болезнь унесла жизни моего дяди, императора Кассиуса, и его сына, императора Бельведера, а совсем недавно из жизни ушёл и мой отец, разделив участь своих близких. С безжалостностью вируса Короны, выкосившего едва ли не половину представителей величайшей династии в мире, не может, казалось, сравниться уже ничто и никто, — Мирон закашлялся и попросил за это прощения, — однако как же мы ошибались, когда думали, что всё позади и вот-вот новый, столь юный герцог Сальварии Руфус, Наследный принц Империи, получит престол, наконец принеся нашему государству мир и порядок. Подлая рука изменника, коварного и беспринципного, едва император Бельведер испустил дух, перерезала семью молодого герцога, жестоко расправившись с ним самим, его родными и даже сыном-младенцем, очищая себе путь к трону, — граф снова закашлялся, и вновь попросил за это прощения у встревоженной и мертвенно затихшей аудитории, — наша семья попыталась отгородиться от этого ужаса, творящегося в столице — будучи не в состоянии дать отпор поработившим державу силам зла, мы засели в дарованном нам ещё императором Максимилиан славном граде Септонтрионе в ожидании чуда. И это чудо в лице пропавшей для многих из нас семьи герцога Сентра Канола: его трёх великих сыновей, — Мирон сделал изящный жест рукой и небольшой поклон в сторону наибольшей ложи, — явилось; явилось и освободило нашу славную Империю из оков зла. И теперь, я убеждён, нам должно положить конец этой страшной истории, избавив этот мир от демонов, опозоривших кровь Великого Азария. Слава Азарийской Империи! Слава императору Дамиану! Смерть предателям империи! — «Как неожиданно» — промелькнуло в голове у Бальчдера. Громкий гул аплодисментов избавил закашлявшегося графа, уже отходящего от края ложи и садящегося на своё место, от необходимости в очередной раз извиняться перед публикой. — Я услышал достаточно. — Произнёс судья, когда зал утих. — И, с позволения Его Императорского Величества, я оглашу вердикт. — Ваша Честь, — промолвил ровным и лишённым каких-либо эмоций голосом император, — мне кажется, мы услышали достаточно обвинений в адрес подсудимых. И прежде, чем вы вынесите свой вердикт, мне хотелось бы обратиться ко всем добропорядочным гражданам нашего государства, собравшимся здесь дабы лицезреть свершение правого Суда. Готов ли хоть кто-то из вас заступиться за этих узурпаторов, принёсших столько бед в наши с вами дома? — И в зале наступила гробовая тишина, продлившаяся отчего-то показавшиеся невообразимо долгими несколько секунд. Император взял паузу, перевёл дыхание, как будто бы демонстративно окинул своим высокомерным взглядом помещение, замедленно моргнул, начал поднимать руку и, набрав побольше воздуха в лёгкие (дабы поддерживать свой громкий и низкий голос, эхом отражавшийся от стен обители правосудия), уже было открыл рот, как вдруг из соседней ложи послышался возглас: — Ваше Императорское Величество! Ваша Честь! Прошу Вас, позвольте сказать мне! Удивлённый император и его окружение мигом обернулись посмотреть на неожиданного спикера. — Моё имя — Бальчдер Галириус — я сын графа Септонтриона, внук герцога Врайна, ныне покойного, и правнук императора Максимилиана, ныне покойного. — продолжил юноша, которому на вид было меньше двадцати, после невербального разрешения императора продолжать — едва заметного кивка головой. — Я глубоко уважаю высказанное ранее мнение всех присутствующих в зале. Вы все достопочтенные граждане Империи, сыны великих отцов. И, поверьте, я не меньше вашего хочу, чтобы всем виновным досталось по заслугам, — в голосе молодого человека прослеживалось явное волнение, но он, ненадолго запинаясь, вновь и вновь находил в себе силы продолжать: — Узурпатору нет и не может быть прощения, и в этом я с вами всеми полностью согласен. Однако же, разве можем мы судить детей за грехи их отцов?! Ведь речь идёт вовсе не о наследовании титулов, которые мы испокон веков передаём исключительно по наследству. Речь идёт о правосудии: том самом, что, как было принято с не менее давних времён, должно быть непредвзято ни к кому: ни по происхождению, ни по статусу. И разве виноваты те, которые просто хотели быть уважаемы своим отцом, и принявшие потому его бесспорно тяжёлый и неоспоримый грех как данность, в самом свершении сего греха? Неужто так же велика вина подчинённых в деяниях своего господина? Я прошу… нет, я умоляю вас рассмотреть этот аргумент в суде! Мне больше нечего сказать, Ваша Честь. Ваше Императорское Величество. — Бальчдер медленно и почтенно поклонился; затем, с позволения, выраженного в кивке императора, удалился на своё место в ложе. Во всех ложах и во всём остальном зале сразу после речи Бальчдера началась некоторая суматоха: напряжённый шёпот доносился со всех сторон громадного помещения. Было трудно отличить, кто был поражён больше: подсудимые, заседающие в ложах аристократы, стоящие в зале дворяне, судья, или же сам Бальчдер и его семья. Лишь лицо императора оставалось почти таким же спокойным и безэмоциональным. Спустя какое-то время император наконец промолвил, заставив всех остальных тут же замолчать: — Принц Крови Императорской Бальчдер Галисиус — мой двоюродный племянник, которого мне довелось сегодня увидеть и услышать впервые — ещё явно очень молод и наивен, раз полагает, что эти взрослые выродки, которые, насколько мне известно, старше самого Бальчдера, не имели выбора, кроме как подчиниться воле своего отца-узурпатора. Однако слова его всё же заставили меня и, стоит полагать, Его Честь, задуматься, и, я думаю, судье понадобится ещё немного времени, чтобы принять максимально справедливое решение. А сейчас позвольте нам ненадолго удалиться. — Закончил император, жестом показав нескольким персонам, стоящим рядом, а также судье, следовать за ним, император поднялся с трона и медленно покинул главную ложу. Стоило им всем выйти, как шум в зале возобновился с новой силой: люди явно не ожидали такого поворота, казалось бы, исключительно формального мероприятия… Спустя какое-то время судья вышел и всё-таки объявил свой вердикт. По итогам суда Адониса было решено казнить, а его детей — посадить на пожизненное заключение. Через три дня казнь была осуществлена, а спасённые вмешательством Бальчдера Дельмар и Ставрос — высланы из Сальварии в крепость на окраине Инфериориса — города, расположенного к югу от Столичного залива. И без того холодные и далёкие от идеальных отношения престола с семьёй Бальчдера, вскоре отправленных обратно в свой дом в Септонтрионе, после этого инцидента вовсе охладели, так же как и отношения внутри семьи Бальчдера: порицаемый отцом и братом, карьере которых это нежданное происшествие вставило тяжеленные палки в колёса, он отстранился от родных и ещё больше погрузился в свои трудные и мрачные размышления…