Долги и беды

В этом мире или за его гранью, я прощаю тебе все долги и беды, что ты принёс Цветок из Огня Тиамат С Костей всегда было сложно. Тяжёлый характер, непредсказуемость, упёртость, на которой тот пёр как танк к своей цели, не слишком думая, что или кто останется под его гусеницами. Оставалось под ними многое — окружающая жизнь и отношения превращались в месиво под гусеницами танка, а Костя будто не замечал в своей вечной погоне за справедливостью, или всё равно ему было. Федя, впрочем, не жаловался — привык. Просто шёл за Костей следом, не замечая впивающихся в душу игл, и честно старался грудью останавливать его танк, когда на его пути оказывалось слишком многое. А Костя, несмотря ни на что, ценил — потому, наверное, они и не разбежались спустя столько лет, постаравшись друг о друге забыть. Впрочем, кому Федя врал — не смог бы он уйти. С первой встречи его как громом ударило — глубокий, словно рокот грозы, голос и усталые глаза с размаху врезались куда-то в область сердца, жалобно, надрывно зазвеневшего. Странно это было, дико, стыдно до одури — так смотреть на Костю, да и не знал Федя, что так бывает. Потом подумал, что, наверное, просто восхищён и дружить хочет, вот сердце и вертится восторженным щенком вокруг этих усталых глаз, что хочется обнять, зарыться в волосы и не отпускать никуда… (Может быть, и стоило не отпускать) (Как будто от него что-то зависело) — Тебе на меня, на друга плевать — это нормально, — сердце горько осыпается под ноги от осознания, насколько это правда, только лелеять боль некогда. — Ну так хоть о сыне подумай… А Костины глаза холодны, как зима, как стол в морге — сердце сжимается от боли и осознания, что всё бесполезно. Грома словно демоны под руку толкают, и сама Смерть ведёт за собой — а Фёдор ничего не может сделать, только если броситься под танк его судьбы целиком, со всеми своими чувствами глупыми — вдруг что-то изменится, повернётся вспять… Он медлит слишком долго, сражаясь с занемевшими губами и языком, пока Костя только молча вручает ему кепку. — Спасибо, что подкинул с ветерком, — холодная, горькая улыбка. Последняя. …Железная дверь морга хлопает, ударяя по сердцу, которое с каждым годом будет болеть всё сильнее. Но это всё будет потом — сейчас есть только холод, укрытое простыней тело и несколько минут. Смерть не стёрла с Костиного лица усталой улыбки, такой родной и знакомой, и от этого хочется выть ещё сильнее и громче, но всё, на что его хватает — это сжать кулаки до побелевших костяшек, глядя в бледное лицо. — За что? — в горьком шёпоте скорбь мешается с такой же горькой, ядовитой злостью. — Почему? Почему, скажи мне?! Он смотрит на Костю с диким пламенем в глазах, словно всерьёз надеется услышать ответ. Но Костя уже никому не ответит — ни ему, ни сыну. Разве что Господу богу, но в нём Фёдор изрядно сомневается. — Дурак, — в хриплом голосе ледяным дождём звенят несдерживаемые слёзы, да и плевать. — Ненавижу тебя, слышишь?! Не слышит. — Ты такой дурак, Костя, — шёпот сквозь слёзы, хриплый, смысла которого Фёдор почти не осознаёт. — Дурак и эгоист, который очень подло всех бросил. Но знаешь, я тебя прощаю. Потому что, сука, люблю тебя. Последние слова звенят в холодном воздухе, ритуальным ножом вспарывая грудную клетку — болящее сердце как никогда хочется вынуть из груди и выбросить. Только бесполезно — боль никуда не уйдёт, и с ней надо только учиться жить. — Да, люблю, — громче, решительнее, подставляя сердце незримому ритуальному кинжалу. — Прости, что раньше не сказал. Может, это изменило бы что-то… Феде так не хочется об этом думать, но всё-таки он знает — нет, не изменило бы. И от этого ещё больнее. …Позже он правда искренне простит Костю за это — за боль, за безнадёжность, за втайне выплаканные слёзы и опустившийся на душу алкогольный туман, за тот последний холод в глазах и молчание, и даже за сломанного Игоря простит, хоть и далеко не сразу — настолько больно бьёт в грудь недетская горечь в детских глазах. И позже будет многое, слишком многое прощать его взрослому сыну — потому что тот будет слишком похож на него. Но прощение не вылечит боль в груди и пустоту, что будет шириться с каждым годом без Кости. Но всё это будет потом — сейчас есть лишь боль, отголоски которой останутся с ним и позже — навсегда.