Каце

      Комната отдыха представляет собой просторное помещение, заставленное столиками, стульями, диванчиками и шкафами. Мужчина читает газету в тёмном, парочка играет в сломанные шахматы — вместо королей и королев шашки, женщина в платке рисует у окна, сильно сжимая карандаш кулаком.       Он сидит на стуле сгорбившись. Высокий, костлявый, седовласый.       — Старик не особо разговорчивый, — предупреждает санитар, — но если Вы расшевелите его язык, ради бога, не переусердствуйте. Ему давно пора на покой, а он ни в какую туда не собирается. Сжальтесь, пожалуйста.       Санитар подставляет мне стул, я сажусь напротив Сакиева, закинув ногу на ногу. Потёртые старостью некогда чёрные брюки, малиново-белая клетчатая рубашка застёгнута на все пуговицы: манжеты шире тонких запястий. Сакиев худой, истощённый. Бесцветные глаза смотрят в никуда, кисти в замке на бёдрах трясутся. Хорошие густые волосы, высокий, съеденный морщинами лоб, в прошлом жгучий брюнет, суды по бровям и ресницам. Острые черты лица, впалые щёки с лёгкой щетиной, челюсти выпирают, ощущение, будто выдвинуты. Властное лицо.       — С каждым Вашим шагом буря усиливалась. Не заметили? — скрипучий голос, долго слушать невозможно, связки под кожей натягиваются. — Мелкий дождь начался с утра, как только Вы сошли с поезда, — хруст указательного пальца. — Сигаретки не найдётся? — смотрит на нагрудный карман рубашки. Достаю из бокового кармана штанов пачку и протягиваю сигарету. — А зажигалочки? — нажимаю на колёсико и подношу пламя к концу. — Благодарю. Признаться честно, не курил семь лет. Раньше стрелял у санитаров, но в последние годы они перестали помогать бедному старику, — долгая затяжка, дым обволакивает вставные челюсти и задерживается во рту. Смакует горечь. — Любопытно узнать Ваше имя, — выдох носом.       — У меня его нет.       — Вам подходит короткое имя, — двумя пальцами в воздухе делит на слоги невидимое слово, — да. Одновременно мягкое и жёсткое. Да, оно подходит Вам.       — Оно похоже на то, каким меня называют?       — Нет, — кисть сильно трясётся, пепел падает на пол, тонкие губы впиваются в чёрный фильтр, — оно короткое и не громкое, не грубое. Противоположность нынешнему.       — Вы догадываетесь, кто я?       — У Вас на лице написано. Ваши руки, — показывает на лежащие на коленке ладони, — говорят сами за себя. От Вас, — приближается, — па-а-хнет, — обдаёт кисло-сигаретной смесью изо рта. Проблемы с пищеварительной системой.       — Чем?       — Смертью. У смерти едва уловимый запах, тоньше бумаги, но запоминающийся, как носки посла трёх дней ношения — грязный, липкий, стойкий. Вы живёте смертью. Отрицаете сей факт, но наедине с собой принимаете его, облачаетесь, как в дорогой классический костюм. Мёртвые преследуют живых, так и Вы: появляетесь на мгновение в жизнях людей и вскоре исчезаете, не заметая следов своего пребывания. Мёртвых боятся, Вас — нет. Вас помнят, потому что невозможно забыть, а потом забывают, потому что надоело вспоминать. Вы проделали долгий и неприятный путь, чтобы узнать о смерти. Вы сойдёте с ума, вырвете с головы последние волосы, если не узнаете правду.       Передо мной убийца. Как жаль, в кармане нет диктофона, а включать приложение на телефоне некультурно и не в моей манере. Приватный разговор — мы оба знаем. Один ждал встречи, чтобы исповедоваться, второй приехал, чтобы услышать страшную тайну. Чистосердечное признание останется безмолвным на моём языке.       — Она Вас интересует, она Вас заинтересовала. Вы думаете о ней, Вы задумываетесь о ней, — Сакиев поднимает взгляд на стену.       — О ком? — сжимаю два пальца в левом ботинке. — О смерти?       Он тушит сигарету о подошву кроссовка и прячет окурок в нагрудный карман вельветовой рубашки, пепел на полу затирает обувью.       — По натуре я достаточно добрый человек, но прямолинейный, требовательный и закрытый, — Сакиев прислоняется к спинке стула, упирается горбом в верхнюю перекладину. — Летом я не знал студентов, свой пост занял абсолютно случайно, моей вины в смерти Полякова нет. Я не хотел быть директором пионерского лагеря, меня заставили или убедительно попросили — решать Вам. Доброта улетучивается, господин судмедэксперт, когда чужие касаются твоей семьи, а для цыган семья превыше всего. Моя семья, — кожа натягивается на выдвинутых челюстях, превращая лицо в обтянутый тонкой плёнкой череп, — большая. Тогда мне было пятьдесят пять, недавно я стал дедушкой в седьмой раз. Старшенькой Кацé осенью 82-о исполнилось шесть лет, и я подумал, почему бы не взять её в отряд. Она познакомится с ребятишками, приехавшими из города, поселится в одной комнате с подружками. Новые знакомства, новые ощущения, веселье, детские радости, беззаботность, — хруст костяшек. В отличие от криминалиста, меня не смущает раздражительный Паркинсон. — А потом приехали они, — связки хрипят злобой. — На вид, как и другие вожатые. Каце попала в отряд к девушке по имени Ира.       «Котятки». «Каце» созвучно.       — Никто не знал, что Каце — моя внучка, никто из вожатых. От персонала незачем скрывать родство, потому что персонал — жители моей деревни, мой народ. Каце была неуловимой, вечно смеющейся, вечно свободной, она бегала по лагерю, не зная, куда деть энергию. Вся в мать. Сын женился на достойной девушке. Сначала я заметил мозоли на ногах, — приподнимает бровь, глаза застывают, будто Сакиев видит сейчас те мозоли, — потом синяк на груди и припухшие губы, но последней каплей для меня стала истерика внучки в столовой во время обеда. Она не хотела есть суп, а вожатая силой пихала ложку в рот, не обращая внимания на ярый протест. Ирина позвала на помощь своего друга Петра, и он, — Сакиев скрипуче смеётся, — решил привести девочку в чувства. Пётр потянул Каце за руку, она упала со стула и ударилась головой о железную ножку. Ирина работала в паре с Алисой, они жили с детьми в домике на втором этаже. Пётр сотрудничал с Лайошем, они обитали в том же домике на первом этаже. Багир жил в комнате с парнями. Именно Лайош познакомил мурманских засранцев с Пешой.       — Это были Ваши люди, Ваш народ.       — Мои люди были повсюду. Каце не ябеда, ни под каким предлогом не рассказывала мне о синяках и травмах, а у Багира язык становится длинным под градусами цыганских настоек.       Рисующая у окна женщина ужасается получившейся картинке. Истошный крик, Сакиев теряет бдительность, переключает на неё внимание.       — Когда Вы начали действовать? — спрашиваю громко. — Перед окончанием смены?       Сакиев обкусывает сухие губы:       — Когда мяч попадает в ребёнка — ему больно. Когда ребёнка роняют — ему больно. Когда ребёнка ударяют по губам — ему больно. Когда ребёнка заставляют бежать до потери сознания — ему больно.       Мяч — Багир — рёбра. Столовая — Пётр — голова. Губы — Ира — половые губы. Бег — Алиса — стёртые ступни.       — После десяти вечера Лайош отводил за ворота лагеря Петра с Багиром, чтобы покурить сигареты, пометок что на территории запрет на курение. За КПП их ждал Пеша на «Запорожце». В это время дети оставались под присмотром девушек-вожатых. Недели оказалось достаточно, чтобы маленький цыган на оранжевой машинке сдружился с мурманскими ублюдками. В один момент Багир раскололся и назвал Каце проблемным ребёнком, якобы она такая непослушная, из-за чего вечно получает травмы. Лайош и Пеша передали мне слова Багира, и тогда я решил, что пора другим взрослым получать детские травмы. Извините, — Сакиев прочищает горло кашлем, — можно ещё сигаретку?       — Поросить воды у санитаров? — беспокоюсь.       — Нет, всё хорошо. Благодарю.       Трясущиеся пальцы забирают протянутую сигарету. Светлые глаза прикованы к моим кистям. Щелчок по колёсику, санитары делают вид, что ничего запрещённого не происходит.       — Они ни о чём не догадывались. Наивные идиоты. Пеша специально опоздал на автобус. Заместитель директора, — Сакиев злостно усмехается, — дрянь. Выполняла все мои поручения, чтобы сохранить соблазнительной пост. Она любила молоденьких мальчиков-вожатых, я закрывал глаза, когда она водила в свою комнату посторонних. Пеша неоднократно впаривал студентам про короткий путь, поэтому повёз их обратно в сторону лагеря, но в той стороне, господин судмедэксперт, моя деревня. «Запорожец» привёз смертников на овраг, а потом появились мои люди.       «Они появились из ниоткуда». Выкуренная сигарета проделывает путь первой: подошва, нагрудный карман. Затереть пепел на полу.       — Я наблюдал их смерти. Каце указывала пальцем на того, кого следует наказать.       Настало время вопросов и подтверждений.       — Алиса умерла от травмы головы.       — Мы драли ей пятки пемза-камнями и проволокой. Драли быстро, как она заставляла Каце бегать на физкультуре. Я смеялся, она плакала, — пауза. Я представил. — Каждую неделю мы проделывали с ней это. А потом полудохлую привязали к дереву. Мой сын Фонсо, отец Каце, отменно орудует винтовкой, он у меня охотник, чем я горжусь. В тот день оружие не выстрелило. Приклад отлично размозжил башку мурманской девчонке. Удар в лоб — и девку удерживали только верёвки. Напоследок Каце положила в рот мёртвой орешки для белочки.       — А зубы?       — Фонсо ломал их дулом ружья.       — Ногти?       — Она хваталась за жизнь, — Сакиев поднимает трясущуюся руку и сжимает кулак, — но ощущала пальто моего сына.       С первой покончено. Переходим к остальным.       — Ясинский.       — О-о, нет, — Сакиев гортанно смеётся и смотрит исподлобья, — Ясинский был вторым, о нём попозже, дождитесь. После него сдох Багир. Он кричал громче девчонок, нервничал больше девчонок. Ему было противно, он плевался и грязно ругался, когда Каце на его глазах играла в мячик с нацарапанным автографом.       — Где вы их держали всё это время?       — В подполах. Я лично перед смертью Багира вытащил левый глаз, а Лайош отлично избил досками по голове, но пару ударов цыганёнок пропустил, — сбитые костяшки Багира. — Именно этого вспыльчивого выродка больше всех раздражало, что Лайош и Пеша оказались обманщиками. Багир не взял свои слова обратно, не попросил прощения у Каце. Пеша завёл «Запорожец» и проехался по пылкому студентику.       — Пеша тоже Ваш сын, как и Лайош?       — «Маленький» — мой одиннадцатый сын, а «боец» — шестой.       — Рядом с чем лежал Багир? Почему машина не съехала с него?       — Хм-м, — задумавшийся Сакиев надувает губы, — там был помостик. Багир лежал рядом с ним, а машина заехала на помост. Не переживайте, — коварство обнажает жёлтые зубы, — мы разобрали «Запорожец» на части.       По третьему трупу вопросов не осталось.       — Вы подкупили следствие? Медиков, криминалистов и поисковиков? Все слушались Вас?       — Я сказал, что твари должны умирать, как твари, — вкрадчивый голос. — Они не достойны погребения и почести. Я сказал, что любой отец и дед на моём месте поступил бы так же. Нужные люди, господин судмедэксперт, знают правду. Я — послушный гражданин, всегда им был до пионерского лагеря, вернул статус после расправы над студентами. Доброту легко стереть с лица.       — Почему Ирина и Пётр связаны?       — Потому что они влюблены друг в друга. Она фотографировала на фотоаппарат детишек и Петра. Он ей нравился, он был красивым на фотографиях. Мы воспользовались её аппаратом и фотографировали всё, что делали со студентами. Мы улыбались на тех снимках, — как сейчас улыбаешься мне? — Пётр вёл дневник, где писал о нежных чувствах к Ире, видите ли, она ему нравилась. Мы решили им помочь. Шлюху подвязали за руки и за ноги, парня попросили самоудовлетворяться, — трясущийся кулак у паха. — Если он этого не делает, его душат, а её бьют хлыстом, — хлыст. — Он возбудился, как только увидел её голой! — Сакиев смеётся. Санитар перешёптываются. Мужчина в тёмном углу отвлекается от чтения. — Мы немного помогли. Надья, мать Каце, лишала Иру невинности пальцами, — сгибает позвоночник, упирается локтями в бёдра. — Невестка вселяла надежду, шепча на ухо нежные слова. После многочисленных ударов Лайоша, после того, как Пётр кончил, Фонсо одним ударом хлыста сломал ребро шлюхе, а я убрал из-под ног ублюдка бочку. Он умирал задыхаясь, а она смотрела, как он умирает, и плакала то ли от боли, то ли от несправедливости, то ли от ужаса происходящего. Этой твари суждено было подохнуть последней.       — У Петра на щеке след от удара и съеденные пальцы.       — Каце неоднократно замахивалась на него кулачком, — Сакиев откидывается на спинку стула искривлённым позвоночником и смотрит на меня с ядовитой ухмылкой. — К тому времени наши собачки изголодались, им оказались по вкусу человеческие пальцы и шея, — улыбается и разводит в сторону кисти. — Такова правда, господин судмедэксперт.       — Как умерла Ирина? — я приехал услышать ответ именно на этот вопрос. Сердце бешено колотится, ответ нормализует ритм.       — Мы выкинули её на улицу после того, как Надья сожгла клитор и зашила промежность. Голая девка пролежала сутки и подохла. Невестка одела её, мы выкинули труп возле оврага, — пожимает плечами.       Переохлаждение. Я потратил полтора дня, чтобы услышать чёртово переохлаждение. Судмедэксперты обнаружили на желудке пятна Вишневского — вот что они утаили. На кардиограмме редкие чёрточки, ответ с горчинкой.       — Вы расстроены?       — Не такую смерть я ожидал услышать, — признаюсь честно.       — Важна не смерть, а что предшествует ей. Стерва ушла последней.       Непослушный котёнок унёс жизни четверых студентов.       — Кто сообщал следственным органам, когда возобновлять поиски?       — Я. Это был я.       — А маньяк?       — Мой двенадцатый сын Зиндело. Совсем от рук отбился. Он малость, — крутит пальцем у виска, — того. Захотел отделиться от стада. Многие считали его алкоголиком из-за затуманенного взгляда и невнятной речи, но он хотел простого внимания приезжих, поэтому выбрал овраг для знакомства с людьми своего возраста.       — Где же теперь Ваши дети, внуки и правнуки?       — Я стал им ненужным, — большая обида.       — Что стало с Каце?       — Она умерла в 1986-м. Заболела пневмонией, врачи не сумели её спасти.       — Бессмысленно говорить о раскаянии…       — Не-е-ет, я никогда не жалел убитых. Я сделал всё правильно. Господин судмедэксперт, Вы бы на моём месте поступили по-другому? Вы бы не отомстили за своего ребёнка?       — У меня нет детей.       Сакиев осматривает с меня с ног до головы и кивает, обдумывая сложившуюся картину:       — А Вам бы пошло. Она весьма красивая и… темпераментная, — я поджимаю губы, понимая, о ком говорит Сакиев. — Она не хочет детей, а у Вас их нет. Вы были женаты?       — Нет, — моя жизнь к делу не относится.       — А она не хочет замуж. Разные и в то же время одинаковые. Вы нужны ей, она — Вам, — я не желаю говорить о личном, о чувствах и предпочтениях, моя жизнь не относится к делу. — Простите, — трёт глаза, — супруга умерла много лет назад, я скучаю по ней.       — Господин Сакиев, я получил необходимые ответы. Благодарю за отведённое время, — встаю со стула, меня останавливает пронзительный взгляд.       — Это имя Вам не идёт. Она назвала Вас иначе, — серьёзность исчезает с лица, появляется улыбка. — Не беспокойтесь, буря прекратится, как только Вы со спутницей переступите порог дома для престарелых.       14:13 — в пятнадцать минут укладывается правда, скрытая тридцать шесть лет. Поисковики, следственные органы, медики и криминалисты знали, что произошло. Не было сострадания. Убитую перевернули лицом вниз, потому что «твари умирают, как твари». Наши дети всегда будут нашими детьми, несмотря на то, что совершили. Десятилетия сохранят засекреченность. Травмы сохранят необоснованность и необъяснимость.       Я застёгиваю боковой карман на штанах и оставляю за спиной старого цыгана, которого за свою любовь к семья эта же семья и предала.