Крупица множественности

Ангела стало слишком много. Вот Аки просыпается спозаранку, собирается на работу, и как-то само собой вспоминается нерадивый напарник. Аки идет домой. Аки гонится за местью. Аки просто существует. Аки спит и видит лицо Ангела, застывшее вечной маской безразличия, — буквально, между прочим. Хаякава вообще привык быть человеком памятливым — до работы там, до домашних дел. Хаякава вообще склонен к рефлексированию, к анализу себя сегодняшнего в реалиях конкретного дня. Когда мозг работает, как маленький процессор, ему легче — отпадает мерзопакостное ощущения бездействия. Аки хороший охотник — ну, практика наглядно это показывает, ну, статистика неплохая, вот, порой даже премией угощают. Только вот деньги его уже давно не интересуют. В мире сплошных материальных ценностей, где правит идеология власть имущих и культ богатства, непросто пойти против течения. Соблазны подстерегают на каждом углу, так и манят пальчиками, что сплошь в золотых кольцах. Не интересует его и карьерный рост — нет разницы, собственно, в каком чине отправлять демонов обратно в преисподнюю. Главное — отправлять; чтобы рука крепко держала клинок, чтобы удача сопутствовала, чтобы очередной рабочий день не стал последним в его карьере… Да плевать Хаякава хотел с высокой колокольни на эту карьеру! Но отчего-то все постоянно к ней и сводится. Аки хочет отомстить, а для этого нужно продолжать работать. Аки хочет защищать простых людей, а для этого нужно старательнее точить катану. Аки хочет, чтобы его жизнь не была напрасной, а для сего требуются результаты. И вот ради результатов и приходится самозабвенно выжимать себя до невозможности, до полнейшего изнеможения, до скорби над новыми могилами. Аки, и правда ведь, старается, денно и нощно существует одной-единственной целью и требует того же от коллег. Только вот не на всех управа находится, и по счастливой случайности ему в напарники как раз попался тот, с кем он не может сладить. Не то чтобы Ангел такой уж безответственный разгильдяй или некачественно выполняет свои обязанности. Дело всегда было совершенно в другом. Хаякава пытался наладить контакт, внимательно присматривался к новому партнеру, пытался заглянуть в эти равнодушные глаза и высмотреть, чем же живут его мысли, какие у него цели, что заставляет его идти на такой риск… Демон Ангела — это парадокс самого парадокса. Это чистый дуализм. Это демон с нимбом и ангельскими крыльями. Это лодырь, занимающийся таким делом, в котором при малейшем промедлении летят головы с плеч. Это прекрасный юноша, привлекательный и такой опасный. Венерина мухоловка — поведешься на внешнюю красоту, прикоснешься и умрешь. В самые отчаянные моменты тоски Аки в голову ударяла мысль, что он был бы и не прочь рискнуть. Вот же дурень! Хаякава раз за разом качает головой, и укоризна эта адресована ему самому. Как так можно?! Рисковать делом своей жизни ради минутного порыва чувств? И плевать, что эта минута повторяется раз за разом. И плевать, что желание постепенно становится сильнее, так прессует, что хочется уже поддаться и освободиться. Даже если освобождением будет смерть. Аки умирать нельзя. Рано, еще не все дела сделаны. Аки так рисковать нельзя. Но почему-то каждый раз, когда он смотрит в эти пофигистичные глаза, ему начинает казаться, что это какой-то извращенный тест на выдержку, где Хаякава сам и испытатель, и испытуемый. А в роли надзирателя, конечно же, Ангел — тот хоть и кажется отрешенным, да взгляд-то умный, пронизывающий, внимательный. Аки иногда кажется, что демон видит его насквозь, и он не понимает своих ощущений. Вероятно, дело в нечеловеческой природе напарника. Довольно смутные ощущения, когда одних демонов рубишь в кровавый фарш, а ради других бросаешься грудью на амбразуру. Аки и сам не понял, в какой момент начал беспокоиться о нем. Наверное, когда понял, что сам напарник о себе не позаботится — как-то уж напрягают его мечты о смерти и отсутствие желания бороться. Аки хватается за жизнь, впивается в нее ногтями, раз за разом продлевая ее, выбивая еще больше времени на свою месть. Ангел его не понимает, и порой кажется, в выражении его лица проскакивает живой интерес. В такие моменты хочется вгрызаться зубами, даже рискуя их все передробить. Потому что возникает ощущение, будто Ангел голоден им так же, как и он Ангелом. Против ли Аки? Однозначно ответить сложно. Но почему-то же расслаблено выдыхает, когда рабочий день заканчивается, когда можно сосредоточиться на себе. Тогда-то чувства и обуревают, тогда-то Хаякава и не понимает, хочет ли видеть его или нет. Совсем не может определить, когда ему легче — в полном одиночестве или находясь в компании существа, которое упорно пытается завладеть его волей. Аки это не нравится. Аки доволен, что обладает потрясающим самоконтролем, благодаря которому легко и безболезненно держит себя в руках. Но порой так хочется расслабиться, спустить собственный поводок, туго сдавливающий горло. Так ведь можно и от кислородного голодания помереть, а не от лап очередного демона. Так думал Хаякава и совсем не понимал, что медленно, но верно его уже губит один такой. И он не делает ничего, чтобы спастись. Ангела стало слишком много. И это распространяется уже не только на рабочее время. Первое, что испытал Хаякава, увидев на пороге своей квартиры напарника, было удивление, и приправлено оно было нехорошим предчувствием. Аки сложно определить, что он испытывает в этот момент. Чувства будто застыли, запаянные в одном мгновении. Аки всегда один. Аки не привык ждать гостей. Для Аки дико впускать кого-то на свою территорию. Для Аки слишком странно то, что Ангел-демон пришел к нему домой. — Ты что-то хочешь? — приветствия ни к чему, виделись сегодня. Приветствия ни к чему, оба привыкли общаться только по делу. — Дождь идет. — сухая констатация факта: небо не может распогодиться весь вечер. Ангел, и в самом деле, выглядит потрепанным. От него пахнет ливнем и ветром. Одежда насквозь мокрая, помятая, кажется, если оставить его вот так стоять на одном месте, на полу образуется лужица. Крылья тоже какие-то потрепанные, перья торчат в разные стороны, точно у искупавшегося в луже воробья. Аки внимательный. Аки чувствует подвох. Аки видит на полу брызги и понимает: Ангел, видимо, отряхивался. Аки удивляется собственным сравнениям: партнер напоминает ему пташку. Только вот в ответ на него смотрят самые обычные глаза, похожие на человеческие, хоть перед ним и нечисть. Ангел что-то хмыкает себе под нос, опускает взгляд, как всегда устало, понуро, будто отбыл день не в офисе, а на настоящей каторге. Протягивает какой-то пакет, и Хаякава смеряет подачку заинтересованным взглядом, подмечая, что внутри просто обыкновенные брикеты мороженого. Видимо, ходил за своим любимым лакомством, когда его по пути застал дождь. — До твоего дома ближе, — поясняет демон и лениво пожимает плечами. Доходчиво и ясно. Хаякава понимает, Хаякава кивает. Хаякава распахивает дверь настежь и чуть отходит в сторону, пропуская партнера в квартиру. От него не убудет, если тот переждет непогоду здесь и немного просохнет. От него не убудет, если проявит элементарную гостеприимность, хоть и не любитель этого всего. Тем более что на подкорке сознания вспыхивает меркантильная мысль: он здесь, он рядом, он… Аки шумно выдыхает через плотно сжатые зубы, стараясь не думать в таком ключе. Стараясь не думать о том, что помогает скорее себе. — Добро пожаловать. — Ангел похож на запыхавшуюся и хорошенько взбученную синичку, весь мокрый и взъерошенный. Ступает молча, уверенно пересекая порог, и Аки торопится закрыть за ним дверь, чтобы не надуло. Напарник спешно стягивает с себя кеды, даже не наклонившись, просто наступая носками на задник, и обнимает себя за плечи. — Замерз? Демоны, как оказывается, тоже мерзнут. Они чувствуют и голод, и потребность в сне. Им даже снится что-то. Ангел однажды рассказывал о своих кошмарах. Это так… по-человечески. Аки глядит на его подрагивающие плечи и мысленно делает пометку: снова невольно сравнил демона с людьми. Это опасно, так можно и забыться, а терять бдительность никак нельзя. Аки в очередной раз повторят сам себе: он демон, такое же исчадие ада, как и те, кого он устраняет, разве что более лояльное к людям. И только потому живое до сих пор. — Холодрыга, — подтверждает Ангел, шмыгнув носом. Аки осторожничает. Аки не уверен в своих действиях. Внешне спокойный он едва не вскрикивает «бинго!», вдруг вспомнив о существовании душа с горячей водой, который тут же предлагает незваному гостю. Тот даже не мнется, не смущается, только медленно кивает головой в знак согласия, в то время как Аки не в полной мере понимает, почему эта мысль так его будоражит, почему волнует настолько, что он добрых несколько минут держит ладонь под краном, регулируя температуру. Не хочется показаться безответственным, негостеприимным, невнимательным. Хочется еще раз проявить мелкую заботу. Ему ведь совсем не трудно. Гораздо труднее другое — поместить себе в голову мысль, что всего в соседней комнате моется Ангел. Что он, совершенно нагой, там согревается, пока по его коже стекает горячая вода. Хаякава как-то даже завидовал ее струйкам: они так легко получили доступ к его телу, могут свободно ласкать Ангела, заставляя того прикрывать глаза от удовольствия и размякать. Хаякава уже давно признался себе, что, похоже, влюблен в напарника. Чувства, простые, человеческие, еще не огрубели окончательно, не стерлись ластиком постоянной жестокости, они были беззащитны, и поэтому теперь получали такой урон. Аки так долго работал с демонами, но не стал одним из них. Для человека влюбленность в демона сродни самоубийству. И дело не столько в их природе и потенциальной опасности, которую они таят в себе, сколько в банальнейшей невозможности подобного союза. И даже если демон ответит взаимностью, будет только хуже. Тогда появится надежда. А именно она всегда и доламывает окончательно. Аки надеется, что железная выдержка однажды не даст сбой. А ведь соблазн слишком велик: Ангел здесь, и он полностью раздет. Простор фантазии огромен — Аки сам несколько минут назад собрал с пола одежду напарника, разбросанную прямо под дверью ванной комнаты, и заботливо поместил в сушилку. Хаякаве все неймется. В ванной гулко журчит вода, но даже пытаясь сосредоточиться на этом звуке, он слышит лишь заведенное в истерии сердце. Аки прижимается спиной к противоположной стене, запрокидывает голову и прикрывает глаза. Старается не думать о том, чтобы открыть эту дверь, наплевав на здравый смысл, припечатать Ангела к стенке и сделать ему хорошо-прехорошо. Пожалуй, даже не самый изощренный способ покончить с собой. Любое безумие из безумий излишне привлекательно. И романтизировано. — У тебя там все в порядке? — в один момент спрашивает Аки, мельком глянув на настенные часы. Плеск воды ничуть не утих, но кроме него за дверью не послышалось ничего за все то время, что Ангел провел под душем. — Ангел? Аки стучится — тихонько, затем погромче. Однако ответа так и не следует, и зачатки нехорошего предчувствия разрастаются. Аки не понимает, каким ветром демона занесло к нему в гости. Аки не понимает, чего так волнуется снова и откуда этот странный трепет. И почему душа радуется поводу бесстыдно вломиться туда. Аки вежливый. Аки стучится снова, но без былого запала, отчего-то уже понимая: реакции не будет. — Ангел? Я вхожу, — все же решает сначала предупредить он, прежде чем надавить на дверную ручку. В ванной тепло, жарко. Полная до краев ванна парует. Запотевшее зеркало не работает так, как ему положено. Хаякава ощущает этот жар, от него хочется сбросить с себя одежду и, блаженно прикрыв глаза, опуститься на холодный пол. Клеенчатая занавеска, мутная, запотевшая, — теперь единственное, что разделяет двух напарников. Единственное, что так мешает, такая хлипкая преграда. Настенный светильник освещает силуэт Ангела, будто в театре теней, но Аки видит лишь размытое темное пятно. Молчание неприятное, пусть и уместное. Шум дождика обрывается, превращая его в тишину, и Аки уже не до конца понимает, для чего вломился сюда: в порыве беспокойства или так глупо поддавшись чувствам. Неожиданный плеск воды, прозвучавший уж слишком громко, прерывает его короткие размышления, напоминает: момент принадлежит не ему одному. Ангел выглядывает из-за шторки, но в его взгляде нет ожидаемого укора, лишь все то же вселенское равнодушие, будто Хаякава для него сравним с предметом мебели, ничуть не смущает. В принципе, стыдливость совсем уж несвойственна ему. Демон в один рывок отодвигает шторку в сторону, и движение какое-то злое, есть в нем что-то нервное. Аки застывает. Аки сбит с толку, потому как не представляет, чего ждать, ситуация совсем не в его руках. Но зато явно в его пользу. Ангел смотрит прямо в глаза, и его напарнику думается, что такому дурману можно и поддаться, и, оперевшись на бортик ванны, медленно поднимается на ноги. Вода разбрызгивается, крупными каплями падает на кафель, пока Ангел одна за другой переставляет ноги на пол. И выпрямляется, демонстрирует себя во всей своей демонической красе. С запотевшего зеркала стекает конденсат. Аки чувствует, что с его мозга точно так же стекает всякий здравый смысл. Трезвая рассудительность плавится, как стеариновая свечка, повстречавшаяся с огнеметом. Перед ним само воплощение нежной похоти и желания, тот образ, который он тщетно пытался выловить столько времени из расплывчатых фантазий. Воплощение самого чувства. А Ангел-то как раз такой, каким он его представлял. Только вот Аки все равно смотрит во все глаза, пытаясь запечатлеть в памяти увиденное — от пальцев ног до нимба. Ангел красив, по человеческим, по демоническим меркам. Взгляд охотника скользит по идеально четким изгибам его тела: фигура у него довольно худощавая, однако не смотрится болезненно или отталкивающее. Наоборот — хочется поближе рассмотреть эти острые ключицы и покатые плечи, тонкие руки с ложно цианотическими рисунками на запястьях, где видна каждая венка. Его миниатюрное тело не имеет недостатков: без шрамов и родимых пятен, — и это лишь очередное напоминание о его нечеловеческом начале. У Аки шрамов немало. Аки не знает ни одного охотника, который не получал ранений — если не в работе, так в тренировках. Тело Ангела явно не подвергалось такому изнурению, и это замечается в его впалом животе, плоской груди, четко выточенных косточках ребер, по-мальчишески узких бедрах, худых руках. Хаякаве не хватает сил оттянуть дыхание, он так и застывает в немом восхищении. Все увиденное для него прекрасно и чарующе, на грани идеализации, — растрепанные взлохмаченные крылья, ни на минуту не позволяющие забыть, что перед ним все же демоническое создание, мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам, облепившие щеки и шею, гордо вздернутый подбородок, раскрасневшаяся от горячей воды кожа. И этот взгляд, впервые не кажущийся скучающим и неживым. В нем сверкание интереса и заостренного внимания. Ангела слишком много. Он вместе с горячим паром заполняет собою все пространство комнаты. И Аки готов задохнуться в этом угаре. Мгновение, остановись… Постояв немного вот так вот, полностью нагим, дав насладиться собою, демон дернул шторку, вновь скрываясь за ней. — Подожди! — Хаякава сам не понимает. Только вот страх упустить вспыхивает, ледяным пламенем обжигает и наполняет энергией для одного-единственного выпада. Аки преодолевает отрезок расстояния между ними и хватает край занавески, крепко, почти отчаянно. — Не уходи. Ангел полностью скрыт. Только вот там, где его тело касается мутной клеенки, образуются подтеки. Их разделяет целое ничто, но это «ничто» — такое огромное препятствие, возведенное на здравом смысле, «ничего» слишком много. Аки не безумец. Не самоубийца. Всего лишь простой парень, так сильно желающий жить и любить. Но как же хорошо, что опасности больше нет. Это не очередная охота — всего лишь акт слабости. И ей можно поддаться, не рискуя ничем. Ангел касается занавески, оставляя след от своих пальцев. Аки касается его ладони с другой стороны. И через какое-то время чувствует тепло его кожи. Только ему, взбудораженному, этого уже критически мало. Ангел жмется к полупрозрачной клеенке щекой, грудью, приминается к напарнику, будто и нет между ними преграды, будто и опасности нет. Хаякава, не задумываясь, обнимает в ответ, кутает в треклятую занавеску, обхватывая руками его плечи, крылья, прижимая его к себе так, как давно этого хотел, самозабвенно тычется губами в его лицо, шею, грудь, надеясь, что тот почувствует это должным образом. Что то, что происходит в данный момент, для него значит немалое. Ангел, обмякший в его руках, податливый. Он послушно льнет к его груди, упирается руками, жестко напоминая о дистанции. Аки сокращает ее до предела, прижимает его голову, кладет на свое плечо, наслаждаясь звуками его дыхания, что так близко к его уху. Урывая от этого момента близости все возможное, поглаживая его спину и блаженно прикрывая глаза. Манящая иллюзия контакта в один момент перечеркивает собой все запреты и невозможности. Жалкая крупица множественности заменяет собой вселенскую нескончаемость. И за это можно отдать все имеющееся. Аки уже ничего не жалко. Даже одну из своих футболок — чтобы дать ее напарнику, нужно основательно поработать ножницами. Ангел, уже практически сухой, светит голыми ногами, уплетает уже третье мороженое, пока Хаякава стелет ему постель, уступив кровать. Ангел сказал, что уже слишком поздно, чтобы идти куда-то. Ха, демон испугался темноты… Аки понимает: отмазка. Аки хочет: пусть останется. Аки засыпает на припасенном футоне и глядит на умиротворенное лицо напарника, обращенное к темному потолку. А Ангел-то только и ждет, когда его веки сомкнутся, и Хаякава провалится в сон. Тогда демон сбрасывает свою подушку на пол, сам устраивается на ней, не забыв прихватить и одеяло. И долго-долго думает о своем, рассматривает мирно посапывающего Аки, больше всего жалея, что его сонное дыхание не может звучать у самой его груди, когда бы они дремали в обнимку. Ангел тоже готов бы распрощаться со своей бесконечностью, но все, что он может — это подарить фальшивую близость. Это так мало и так много для них, это та крупица всего, что выступает правдоподобным аналогом их множественности.