Тысяча причин

      Щелкунчик, кажется, ни в балете, ни в оригинальной сказке не сгорал. У него вообще как будто бы всё кончилось хорошо. Женя же горит, как оловянный солдатик, и плевать, что это другая сказка другого автора. Только чудом Жене удаётся не расплавиться окончательно: он всё твердит себе, что не будет смотреть на лёд, а потом всё-таки поддаётся искушению. Это же Миша там, на льду. Как можно на него не смотреть? Женя смотрит, и глаз оторвать не может, и после долго и бурно радуется, что он уже всё откатал и ему на лёд не надо: от такого Щелкунчика у него подгибаются размякшие колени. Миша сегодня особенно в ударе, и его короткая не только идеально исполнена, но в целом вся как-то дышит огнём. Женя думает, что это идеально, что лучше нельзя и пожелать. Он по-детски радуется, даже больше, чем за самого себя. У Миши был вопиюще неудачный прошлый, ковидный сезон, и этот тоже пока идёт через пень-колоду, и теперь Жене назойливо кажется, что судьба уже наконец должна повернуться к Мише лицом, перестать демонстрировать ему задние карманы джинсов.       После короткой всё как будто так и выглядит. Миша уверенно лидирует. Ему бы только сверкать так же и завтра, и он этот московский этап порвёт в клочья, оставит после себя только выжженную землю. Жене очень хочется, чтобы так и было.       Вместо этого назавтра опять происходит какой-то кошмар.       Миша не в первый раз уже разваливает эту произвольную. Он как будто в этом костюме, стилизованном под смирительную рубашку, и вправду сходит с ума, и контроль над прыжками теряет. Женя наблюдает за его прокатом, задыхаясь: он и хотел бы помочь, да нечем. Миша ошибается слишком много: его хватает только на то, чтобы зацепиться за нижнюю ступеньку пьедестала, но не на то, чтобы удержаться на верхней. На подиуме Женя стоит выше него — это почему-то ощущается неловким, как будто бы неправильным. Хотя Женя в честной борьбе завоевал своё второе место, а Миша не менее честно откатился на своё третье — всё равно, Жене мерещится в этом какая-то несправедливость. Он бы с радостью поменялся с Мишей местами. В конце концов, у него самого ещё есть время побороться за медали, у него ещё много сезонов впереди. А вот Миша… очень не хочется верить в то, что этот сезон может оказаться для Миши последним, но в глубине души Женя этого отчаянно боится. И мысленно заклинает: не надо, не заканчивай, пожалуйста! Вон, Кигану тридцать, скоро тридцать один, а он только-только собрался заканчивать. Так, может, и Миша ещё поборется два-три сезона? Женя скашивает глаза, осторожно смотрит — Миша на своей ступеньке подиума невозмутимо нюхает цветы и выглядит вроде бы спокойно. Не похож на человека, который собирается немедленно бросать карьеру и уходить в монастырь. Женя старается не позволить себе обмануться этим. Он знает Мишу не первый год и прекрасно понимает: Миша не из тех, кто выставляет свои переживания напоказ. Его внешняя невозмутимость может ничего не значить. Нужно узнать побольше.       Женя догоняет Мишу в коридорах под трибунами после награждения. И осторожно интересуется: — Ты как?       — Нормально, — сдержанно отвечает Миша. Женя мысленно взвешивает эти слова. Звучит как-то… сомнительно. Женя не может толком объяснить, что его коробит в этой короткой реплике, но что-то режет слух. Скорее интуитивно Женя чувствует неискренность в этом «нормально», надтреснутость какую-то. С одной стороны, если бы Миша хотел, он бы всё рассказал. И пытаться без мыла влезть туда, куда вообще-то не пускают — откровенно невежливо. С другой же стороны, оставлять Мишу в таком, вероятно, надломленном состоянии, не хочется. Поэтому Женя продолжает шагать рядом, хоть и не знает, что сказать, чтобы это помогло. Миша вечно замкнутый в себе, словно прячущийся за плотно сомкнутыми створками раковины. От него зачастую слова лишнего, и то не допроситься. Но иногда створки раковины всё-таки приоткрываются, и тогда Женю оглушает теплом и светом, да так, что он теряет и волю, и голову, и даже сердце. И теперь Женя понятия не имеет, что ему с этим делать. Понятно, что при том, как федерация относится к спортсменам нетрадиционной ориентации, вылезти из шкафа — это такой изящный способ совершить публичное самоубийство. Ещё понятнее, что Миша женат и не ищет никаких интрижек на стороне. Для Жени здесь всё выглядит безнадёжным. Женя надеется, что эта внезапная влюблённость рано или поздно пройдёт, как проходит болезнь. А пока — пока он не может заставить себя игнорировать проблемы Миши, полагает их и своими проблемами тоже и мечется в поисках решения. Даже если Миша никогда не поблагодарит его за помощь — всё равно, лучше так, чем наблюдать со стороны.       — Мне жаль, что так получилось с твоей произвольной. Ты ведь мог бы выиграть, — осторожно замечает Женя. И ещё осторожнее предлагает: — Может, попросить Алексея Николаевича поменять произвольную? Если с этой ты не справляешься? Время до нацчемпа ещё есть. — Или, если страшно в разгар сезона впрыгивать в новую произвольную, хотя бы вернуть «Белого ворона» — он, конечно, уже страшно закатан, и наверняка такое решение очень многим не понравится, но это безопасный шаг. Жене кажется, что противостоять сумасшедшему «Танго» Миша не в силах, что музыкой его почему-то вновь и вновь раздирает в клочья, и дальше вопрос только в том, сколько прыжков он сможет спасти. И Жене почти физически больно смотреть, как Миша вот уже два этапа подряд мучительно цепляется за свою произвольную.       Впрочем, то, как он вскидывается сейчас, видеть едва ли не больнее.       — Я справлюсь, — отрезает Миша. И обжигает взглядом так, что Женя едва не отшатывается. — Не надо ничего менять. Это вообще не твоё дело.       — Не кусайся, — миролюбиво просит Женя. Он мысленно прикидывает — хотел бы он сам на месте Миши, только-только упустив из рук золото, выслушивать советы от более удачливых конкурентов? пожалуй, что нет, — и терпеливо оправдывается: — Я просто хочу как лучше. Как для тебя лучше. Хочу, чтобы ты наконец всех порвал, а журналисты перестали бы писать про тебя гадости. Конечно, это не значит, что мне со стороны виднее и что мои советы надо слушать. Вообще не надо. Возможно, я всё советую неправильно. Но… проблема же есть, верно? Я хочу помочь тебе найти её. Найти и справиться с ней. Ты позволишь мне? Пустишь меня? — скомкано спрашивает он. И с лёгкой тоской думает: размечтался, да куда он лезет. Это ведь и вправду — не его дело.       Но Миша вместо того, чтобы погнать прочь, неожиданно смягчается.       — Извини, — говорит он. — Конечно, ты хочешь как лучше. Я вообще не по делу на тебя ору. Но всё нормально. Правда. Ты зря переживаешь.       Женя уверен, что не зря. А ещё — что эта отговорка очень похожа на выставленный шлагбаум. Нельзя, не подходить, не лезть — Женя и обещает себе, что послушается, а потом оно как-то само не получается, потому что у них с Мишей один номер на двоих. И деться друг от друга в тесном квадрате комнаты некуда, и спрятать друг от друга медали такого разного достоинства тоже некуда. Женя постоянно натыкается взглядом на коробки то со своей серебряной, то с Мишиной бронзовой, и в груди печёт. Ему всё кажется, что наоборот быть должно, что только по какой-то нелепой случайности места распределились именно так, — и заканчивает он в итоге тем, что оказывается перед Мишей со своей медалью в руках.       — По-хорошему, она твоя, — неловко выдавливает он. — Твоя вообще должна быть золотая, но у меня только эта есть. Я не могу выше тебя на подиуме стоять, это неправильно, я не заслуживаю, — он готов долго ещё бормотать, рассыпаясь в неловких и очень влюблённых словах, но Миша его перебивает.       — Спятил? — спрашивает он холодно. — Что ты выдумываешь? Раз тебе отдали серебро, значит, ты заслужил. Да спрячь! Не разбрасывайся медалями, дурень. Эта — твоя. Я знаю, как ты на неё пахал.       — Но я не так хорош, как ты, — возражает Женя. Ему всё думается: пусть он хоть упашется на катке, разве от этого у него появится талант, подобный Мишиному? Да никогда. Это что-то сродни хрупкому цветку: его не заставить расцвести насильно, он либо распускается по своей воле, либо нет.       Миша же, очевидно, думает как-то по-другому. У него теплеют глаза, пока он продолжает смотреть на Женю.       — Дурень, — повторяет Миша мягко. — Чего ты вечно себя принижаешь, я не пойму? Ты же страшный трудяга. Неистовый, я бы сказал. Вот если бы твой труд не окупался — вот это было бы неправильно. А сейчас всё в порядке. Всё очень даже справедливо, и не вздумай накручивать себя, что это не так. Я наошибался и уехал вниз; ты старался всё вытащить и потому оказался выше. Понимаешь?       — Понимаю, — покорно бормочет Женя. — Но всё равно на душе как-то неспокойно. Я за тебя переживаю. Хочется, чтобы у тебя всё было хорошо, а у тебя как будто нет.       — Уйми свою беспокойную душу, пожалуйста, — просит Миша. И вдруг заявляет: — Ладно. Торжественно клянусь порвать тебя в щепки в финале Гран-при. Раскатать тебя по льду тонким слоем. Это вернёт равновесие и ощущение справедливости в твою дурацкую голову?       — Вернёт, — охотно соглашается Женя, и на радостях игнорирует даже, что Миша обозвал его голову «дурацкой». — Только ты обязательно так сделай, слышишь? В клочья меня размотай, пожалуйста. Чтобы все-все видели, что я тебе и в подмётки не гожусь.       — Говорю же: торжественно клянусь, — напоминает Миша. И вдруг припечатывает почти ласково: — По-моему, ты мазохист.       Женя порывисто обнимает его за плечи, льнёт к нему совсем не по-дружески.       — По-моему, я в тебя влюблён, — признаётся он и Мише, и отчасти самому себе. И чувствует, как это признание тут же выжигает кислород в лёгких, передавливает горло, лишая возможности вымолвить хоть что-то ещё. А ещё — как немедленно напрягаются, каменея, под его руками Мишины плечи.       — Это ты очень напрасно придумал, — говорит Миша. И медленно высвобождается, выворачивается из рук: после Жениных слов ему со всей очевидностью становится неуютно. — И тому есть тысяча причин. Жень, во-первых, я женат. Во-вторых, я не люблю парней в том смысле, которого ты ищешь. В-третьих, мне казалось, у нас с тобой нормальные приятельские отношения. Давай не будем их ломать.       — Не продолжай, — просит Женя и упорно продолжает жаться к Мише, упирается лбом ему в шею. — Я знаю. Знаю, что ты кругом прав. Но я ведь ничего от тебя и не прошу? Просто… просто решил сказать тебе об этом. Чтобы не было каких-то недопониманий. Чтобы ты знал. Мне кажется, это честно. Оно всё пройдёт когда-нибудь, ты не переживай. Я не собираюсь насильно в твою личную жизнь влезать, семью твою разрушать или что-то такое. Сейчас я в тебя влюблён и пока ничего не могу с этим поделать. Только и всего. Но ты не бойся. Не бойся, пожалуйста. — Не сразу он находит в себе силы перестать виснуть на Мише клещом, разжать руки и отстраниться. И уточняет, с тревогой вглядываясь в лицо Миши: — Ты не обижаешься? Не сердишься на меня за то, что я это сказал? За то, что позволил себе… всякое? Лишнее?       По нечитаемому лицу Миши ничего не понять, и Женя начинает не на шутку волноваться. Чёрт. Наверное, зря он открыл рот и дал волю языку. Это надо было держать в себе, это всё теперь плохо кончится. Женя даже подумывает напроситься к кому-нибудь на ночёвку — например, к Пете, он вроде бы не против после турнира на какое-то время зависнуть компанией — и какое-то время стараться на глаза Мише не попадаться, пока это позорное признание у них обоих не померкнет в памяти, не перестанет быть таким ярким, и неуместным, и постыдным. Но очень скоро лицо Миши разглаживается, перестаёт выглядеть так, будто вот-вот сложится в гримасу ледяного осуждения.       — Я не сержусь, — заверяет его наконец Миша. — Да спрячь ты уже наконец свою медаль! Потеряешь, придётся ехать в Питер с пустыми руками. И это после того, как всей стране показали тебя на пьедестале. Вот будет смешно-то. — Тон чуть колкий, лёгкий, и у Жени отлегает от сердца.       — Действительно. Глупо получится. Я спрячу тогда, — соглашается он. Торопливо запихивает медаль сразу в чемодан, в карман на молнии, чтобы наверняка без неё не уехать — и не сразу решается обернуться.       Миша смотрит на него труднорасшифровываемым взглядом.       — Найди себе кого-нибудь хорошего, — говорит он вдруг. — Не зацикливайся на мне. Не надо.       Женя кротко обещает. Он понимает, что смысла переть вперёд, как лбом на ворота, нет никакого, что он признался и получил в ответ чёткий отказ. Теперь только можно надеяться, что всё как-нибудь устроится, причём желательно так, чтобы никто не ушёл обиженным и все были бы довольны: и сам Женя, и Миша, и даже Даша бы не оказалась пострадавшей стороной. Это, наверное, только чудом теперь может так получиться. Но, может быть, всё-таки всё обойдётся?       Должно быть чудо. Тому есть тысяча причин.