Треск

      Треск.       Что-то трещало в ушах, вынуждая вдавливать в них ладони, царапать их ногтями.       Профессор не знал, какова природа этого звука, и не хотел знать. Он более ничего не слышал и не пытался вслушиваться.       Тишина была страшнее любого крика. Любого выстрела.       Всё тело съёживалось и подрагивало, пока он шёл по красным коридорам. Шоковое состояние постепенно сходило на нет, а голову наполняли мысли. Осознание всего того, что на самом деле случилось.       Возникающие образы в голове и наяву, мелькающие как обрывки воспоминаний, вызывали искренний ужас.       Кровь. Трупы. Крики. Мёртвый Ханадзава. Пистолет.       Но настоящим кошмаром был Тамамори. Его реакция, его испуг и ненависть.       Отвержение и предательство человека, которого Профессор любил больше своей жизни.       В горле сжался болезненный комок. Плакать уже давно хотелось, но только сейчас слёзы потекли из глаз, а грудь начала трястить от неконтролируемых всхлипов. Профессор не мог сдержать голоса: зарыдал громко и отчаянно, как только что появившийся на свете младенец, способный лишь кричать, звать на помощь.       Он знал, что никто его не услышит. Он знал, что потерял всё: слишком быстро, слишком резко и неожиданно.       ...Профессор думал так, пока не осознал, куда он вдруг пришёл. Ноги сами привели его в знакомую комнату: зеленовато-болотную, опустевшую. В центре её стоял операционный стол, а в глубине, словно прижавшись к одной из стен, возвышался огромный аквариум.       Лёгкий блеск внутри наполненного водой куба напомнил Хикаве о присутствии в комнате иного существа. Единственного живого создания в этом комплексе.       Он вскинул голову, изумлённо, и кое-как утёр заполнившийся слезами глаз. Нетвёрдой походкой Профессор подошёл ближе к аквариуму и почти что впёрся лбом в стекло.       Ему не померещилось. Золотая рыбка выжила и потому мирно и тихо плавала внутри, поглядывая наружу своими вечно выпученными глазами. Она словно недоумевала, отчего на неё смотрят с таким отчаянием.       Но чего она не ожидала, так это резкого движения руки. Рыбка дёрнулась в тот миг, когда ладонь юноши опустилась на стекло, широко расставив пальцы.       — Ты... ты одна... осталась...       Голос Профессора вот-вот готов был сорваться в хриплый всхлип. Ноги рухнули вниз, роняя тело на колени, а слёзы вновь заполнили глаз.       Отчего-то рыбке стало страшно. Она беспокойно заметалась по аквариуму, словно спасаясь от пальцев с противоположной стороны стекла. Те не двинулись за ней и сжались в кулак, а сам Хикава исступлённо прислонился к гладкой и холодной поверхности её новой обители.       — Ты жила у него. Он ничего не говорил о тебе. И потом просто отдал. Отдал чтобы уехать... Уехать и бросить меня! Уехать с этим каппаголовым! После всех подарков, после всего, что я сделал, после такого доверия!!!       Речь, что начиналась тихо и грустно, так скоро перешла на крик, что рыбке стало ещё страшнее. Она даже не понимала языка этого высокого, странного существа по ту сторону стекла, но чувствовала, как содрогается вода и воздух от его душераздирающих возгласов.       Рыбка попыталась спрятаться хоть куда-то в тёмный, мутный угол, а потом и вовсе укрыться в пыли и тени дна аквариума, но тщетно. Глаз высокого существа стал таким же выпученным, как и её собственные: вот только теперь в нём ощущалась нарастающая, дикая ярость.       — Ты тоже хочешь сбежать от меня? Так же, как и он?!       Если бы рыба могла задрожать, она непременно бы это сделала. Но она лишь, напуганная, застыла на месте, переставая носиться по углам.       — Ты ничем не отличаешься от него. Я хотел сохранить тебя, заботиться о тебе ради него! Ты даже не понимаешь этого. Ты могла бы быть нашей общей рыбкой: моей и его! Моей и его, слышишь?!!       Рыбка чувствовала, но не могла понять смысл этих криков, этого пугающе сотрясающегося воздуха.       Что бы она ни сделала — на неё продолжат кричать. Как бы ни пялилась лупоглазыми окулярами — обвинят.       Но кого она могла предать, просто попав в новый аквариум? Старый хозяин сам её отдал. Она бы, может, обиделась, если бы узнала о том, что такое "перейти в чужие руки". Но кое-что даже её маленькое, жалкое сознание могло воспринять.       Старый хозяин никогда не кричал на неё. С ним никогда не было страшно.       Высокое создание же продолжало крючиться и плакать. Профессор варился в собственных мыслях подобно согрешившим в аду, иногда выкрикивая нелепые, странные угрозы, которые могли быть лишь пустым звуком, очередным сотрясанием воздуха.       Но в какой-то момент грудь его перестала содрогаться от рыданий. Дыхание немного выровнилось, а пальцы утирали воду с покрасневшего глаза. Но в нём не читалось ни смирения, ни отрицания, ни апатии.       Он был наполнен какой-то решимостью.       — Знаешь... Это ты во всём виновата.       Теперь уже тихий голос каким-то неведомым образом наводил на золотую рыбку ужас.       — Если бы я отказался брать тебя, Тамамори не уехал бы. Он слишком дорожит тобой. Он не оставил бы тебя умирать. Если бы я только знал... Если бы только догадался!       Рука вновь хищнически накрыла стекло там, где в воде застыла рыбка.       — Я... Я не могу вернуть Тамамори... Но я могу отомстить тебе.       Рыбка нерешительно стала плыть то туда, то сюда, не понимая, что значили эти запугивающие и одновременно печальные слова, сказанные по-настоящему разбитым голосом. Но настоящий, инстинктивный ужас охватил её, когда пальцы ладони снова сложились в кулак.       Скрежет и новый треск ворвались в тишину комнаты. В помещение хлынула холодная вода с запахом хлора. Осколки впились в руку; кровь потекла прямо в аквариум, завитками поднимаясь выше и выше, потихоньку меняя его оттенок.       Но Профессор добился того, чего хотел: в зажатом кулаке трепыхалась рыбка. Ей не хватало воздуха, ей безумно хотелось вырваться. Хикава держал её и смеялся: смеялся как никогда заливисто и жестоко, смеялся как психбольной, что покинул стены осточертевшей ему больницы.       Свершённая месть, как и в тот миг, как он спустил курок, опьяняла.       В каком-то извращённом смысле Профессор стал счастлив. Позабыл и о вытекающей воде из аквариума, и о промокшем костюме, и о всех трупах, что лежали снаружи комнаты.       Была только до смерти напуганная рыбка, которой оставались последние секунды жизни. Но даже их он не хотел ей оставить.       Он сжал ладонь со всей силы.       Склизкая масса вместе с кровью стекла по его пальцам и стала капать на пол.       Профессор раскрыл ладонь. Грязная каша на ней больше могла быть живым существом.       Но Хикава улыбнулся. Маниакально.       — Я предал её... я предал твою рыбку так же, как ты предал меня!       Скинув кашеобразную массу куда-то на пол, Профессор вновь посмотрел на комнату. Вода заполнила комнату почти наполовину и быстро вытекала за двери, устраивая потоп.       Но ему было плевать на сохранность комплекса.       Теперь в голове была лишь одна мысль. Столь же красивая, как его изобретения, как фантазии отвергнувшего его Тамамори.       Он сунул руку в карман и нашёл пистолет. Хикава не оставил бы его после того, что он сделал.       Затем Профессор оглядел поломавшийся аквариум. Большая часть стеклянных стен всё ещё была цела, но передняя разбилась вдребезги от напора воды.       Через оставленный, зияющий осколками проход он и залез внутрь, без стеснения усаживаясь прямо на дно аквариума. Хикаву более не волновало ни стекло, ни вода, ни кровь, ни запах хлора, ни продолжающийся треск.       Он видел для себя лишь один выход.       Профессор прислонился затылком к стеклянной стенке позади и вновь нащупал пистолет. Теперь он появился на свет немногочисленных ламп комнаты: окровавленный, знакомый.       Совсем скоро он завис у виска, пока Хикава содрогался от чего-то среднего между исступлённым смехом и горьким плачем.       – Теперь я твоя золотая рыбка... Я твоя рыбка, Тамамори...       Дрожащие пальцы нажали на курок прежде, чем Профессор усомнился бы в своём решении.       Он знал: рыбка Тамамори должна умирать. Всегда.