Бессмертная муза г-на Альбедо

Так холодно ему не было еще никогда. Слова больно резали и без того разбитое сердце, разум постепенно проваливался в какую-то непонятную дымку, а руки тряслись как после тяжелой физической работы. Еле как добравшись до кровати, блондин упал, глупо таращась в потолок. Неизвестно, что именно он хотел там увидеть. Может, знакомые глаза, один из которых бережно перевязан руками алхимика черной повязкой, а, может, знакомые острые черты лица, обрамленные синими волосами, собранными в хвост. Мерзко становится от осознания того, что его необычная муза больше не появится в стенах просторного зала и не примет привычную для блондина позу, которую он нежными мазками перенесет на белый холст. С горлышка крана раздражающе падают капли воды, глухо разбивающиеся о дно раковины. Их щелей в окнах неприятно тянет холодом. Стены холодного персикового оттенка, некоторые части которых скрыты от чужих глаз темной тканью. Да, действительно невообразимый контраст. Посреди помещения холодный кожаный диван, напротив него мольберт и холст, за которым стоит деревянный стул. Потолок серого цвета, с него же, в свою очередь, свисает одинокая ярко светящая лампа холодного отлива. Стол. Единственная отличительная и более менее теплая часть данной студии – стол. Предмет интерьера сделан из дуба. Казалось бы, ничего удивительного. Вот только Альбедо не любил дубовые изделия. А вот капитан кавалерии их просто обожал. *** Она красива. Благородна. Ее манеры иногда поражают. Воплощение изящества, непоколебимости, храбрости, стойкости и величества. Расчетливый и трезвый ум. Даже когда она курит или пьет в таверне господина Дилюка, остается такой же грациозной, как и будучи трезвой. Короткие волосы едва ли достают до.. Ладно, они вообще ни до куда не достают. Это зачастую и помогает ей в битвах. Лишние движения, потраченные на уборку волос с лица, могут дорого стоить. Темная помада, откровенные наряды, колкие взгляды. Она сейчас лежит на этом самом диване. Обнаженная - казалось бы, вроде в церкви служит, должна поскромнее быть. Кто угодно, но не Розария. Ей подобные упреки и лекции ни к чему. Она просто развернется и уйдет куда подальше, лишь бы не слушать всего этого. В общем, не девушка, а беда (бедная Барбара, весь голос сорвала бедняжка, пока до темноволосой докричаться пыталась) – не было ни стыда, ни смущения. Алхимик попросил побыть моделью. Она согласилась. Поза монахини завораживает. Одна нога закинута на другую, руки сложены в замок, а голова находится в воздухе, ничем не поддерживаемая. Лежащая на боку девушка смотрит почти немигающим взглядом как будто куда-то сквозь холст. Тонкие длинные пальцы художника то и дело обмакивали кисть в воду, погружали в краски и наполняли холст холодными тонами. Его муза всегда холодна. Точнее, его нынешняя муза всегда холодна. Прошлая же была тепла. Улыбалась, старалась улыбаться. Смеялась, старалась смеяться. Капитан кавалерии всегда пытался превратить все в шутку. Дошутился блять. Шутник. А ведь мог сейчас быть на месте Розарии. Но нет, надо же было ему засмотреться куда-то вдаль во время драки с магами бездны. В несколько мгновений сердце лучшего из бойцов перестало биться. По его венам пробежал холод. Ему не привыкать, все же он носит на поясе крио глаз бога. Именно это, пусть и ненадолго, но все же помогло немного отсрочить горький конец. До последнего живые глаза закрывались, в то время как из них текли горячие слезы. -Не смотри на меня с такой болью в глазах, мы ведь еще встретимся. Не хочешь шутку про то, как я стража руин убивал? Эх, было же время, - иногда синеволосый прерывался на кашель, но все же продолжал шептать Альбедо все, что только приходило в голову, - перед смертью не надышишься, Альбедо. В моем же случае не наговоришься. *** Очнулся алхимик от тихого голоса монахини. Она порядком замерзла, пока лежала в холодной комнате. Губы ее слегка посинели, чего, конечно же, нельзя было заметить под слоем бордовой помады. Но краем глаза все же удалось уловить легкий трепет уст Розарии. -Готово, Розария. Сигареты забери со стола, я оставил их на том же месте, что и всегда. С этими словами алхимик накрыл холст тканью и быстрыми шагами вышел из комнаты. Уже одетая служительница церкви медленной походкой забрала сначала сигареты, а потом направилась к холсту. По инерции закурив, он сняла тряпку, что скрывала портрет. А что она ожидала там увидеть? На картине была она. Вот только.. Глаза у нее какие-то более живые, чем обычно. Да и улыбки на ее лице отродясь не было. И тут на девушку резкой волной налетели разного рода воспоминания. Что-то неведомое управляло ею, а потому она, не понимая причины, резким движением руки сорвала темные простыни со стен. *** -Я хочу быть для него всем. Хочу, чтоб он чувствовал то, что чувствую я при виде него. Знаешь, Розария, я ведь так люблю его. Я просто боюсь, что когда-нибудь он найдет кого-то, кто будет лучшей музой, чем я. -Если ты хочешь стать бессмертной музой для художника, разбей ему сердце. Тогда он будет рисовать твои портреты всю оставшуюся жизнь. *** Со стены на Розарию смотрели живые глаза капитана кавалерии. Он такой живой на этой картине. В зрачках отражается мондштадское солнце, на губах теплая, расслабленная улыбка. Не находя в себе сил отойти хотя бы на пару метров назад, монахиня пустым взглядом таращится на портрет. Будучи не в силах сказать и единого слова, она задерживает руку в воздухе, но так и не касается даже рамки картины. Просто не может. С ее плеча невольно спала лямка платья, оголяя и без того нагую кожу. Позади раздались шаги. Видимо, алхимик решил вернуться. И он вернулся. С двумя кружками горячего чая. Так они и просидели. Около картины Кэйи. *** -Все же у тебя получилось стать бессмертной музой, Кэйа. Свободные ветры пика Буревестника подхватили тихие слова Розарии. Как поток воздуха разносит семена одуванчиков по городу, так и ветра Барбатоса сейчас несут исповедь монахини за тысячи километров. Они еще долго будут блуждать, ища покой среди долин и оврагов, пока, наконец, не будут услышаны в Селестии. Но каким бы жестоким не было время, Розария верит. Верит и ждет, что совсем скоро она сможет увидеть капитана кавалерии, хотя бы потому что тоже хочет навеки остаться лишь воспоминанием в холодной комнате на портретах господина Альбедо.