Под лопаткой вечно будет шрам

— Вы простите, что я ни свет ни заря явился, — Игорь стоял на пороге весь помятый, переминался неловко, глаза покрасневшие прятал. Прокопенко его, не думая, в квартиру затянул и по плечу как следует хлопнул. — Не дури, Игорёк, это твой дом, мы тебе в любое время рады. Давай, руки мой и на кухню. Случилось чего? — Да не то чтобы. Просто батя вдруг приснился, помянуть бы, — Игорь протянул пакет, в котором призывно зазвенели друг о друга две бутылки, а рядом лежала какая-то выпечка. Прокопенко узнал логотип круглосуточного в паре кварталов отсюда и вздохнул: — Опять ты пешком потащился, знаешь же, какой там район, — отмахнулся от оправданий и убрал бутылки в холодильник. — И не думай даже, нам на работу с утра. Вот пироги — это хорошо, это правильно, сейчас чай разолью, им и помянем, Костя не обидится, уж поверь. Что снилось-то? Игорь замялся, будто меньше ростом стать пытался, но всё же пристроился за «своё» место за столом и послушно стал греть руки о выданную чашку. — Обычно просто из детства что-то, а тут будто он сейчас ко мне пришёл. Сидели с ним на кухне, вот как с вами, я всё извиниться пытался за тот патрон, а он даже слушать не хотел. Про девушку спрашивал, чего, мол, ремонт никак не сделаю. — Нет, ну про ремонт-то это он правильно ведь… — Дядь Федь, пожалуйста! — Ну ладно, ладно, Игорёш, извини. А ты чего? — Да ничего, снова извинялся, а он сказал, что не сегодня, так завтра, время типа такое было. А какая мне разница, какое время было, если умер он из-за меня! Игорь ударил кулаком по столу, но тут же сжался ещё сильнее, виновато поглядывая на закрытую дверь в спальню. — Игорёк, я тебе это уже сколько раз говорил и сегодня повторю: чушь это всё. Ты думаешь, Костя считал там что ли патроны? Даже если бы ты его не взял, он бы точно так же его расстрелял с остальными и остался бы перед Юркой с пустыми руками. — Если бы меня там не было, он бы не отвлёкся на меня, не бросился бы на Смирнова, — упрямо продолжил Игорь, сгибая и разгибая ни в чём не повинную десертную ложку. — Я ведь потом у врачей спрашивал: они сказали, что с тем, куда первая пуля попала, можно было вытащить. — Игорёк, не можно, не можно. Ты когда спрашивал, и какие тогда больницы были. А его ведь ещё везти надо было ого-го откуда. Нельзя жить в прошлом и в сослагательном наклонении. Костя был взрослый мужик, офицер, отец, который точно знал, куда идёт и чем рискует. Уж кто виноват, так это я, что отпустил их с Юркой. Надо было его вырубить и в город ехать за подмогой. Я же знал, что его не переупрямить разговорами, это как с тобой: что в лоб, что по лбу, ну так от осинки и не народятся апельсинки. В итоге как дурак обиделся, тоже мне, друг. Ну а не вышло бы вырубить, надо было с ними идти, втроём всё сподручнее, так и до наряда бы продержались, да может и Юрка бы не сорвался. — Или вас бы тоже порешали, и я бы совсем сиротой остался, потому что одной тёть Лене меня бы в жизни на воспитание не отдали, тем более тогда. И кому бы тогда лучше стало? — А ты, Игорёнь, значит, самый у нас умный, да? Ты себя, значит, пацана мелкого, винить во всех грехах можешь, а я, стало быть, взрослый человек, правильно поступил, так что ли у тебя это получается? Игорь фыркнул недоверчиво, отложил несчастную ложку и зыркнул исподлобья. — Ну так советы давать легче, чем им следовать, не так ли? — Паршивец, — точно так же фыркнул Прокопенко и огладил усы. — Воспитал на свою голову! — Дядь Федь, спасибо вам, — Игорь совершенно неожиданно вскинулся. — И вам, и тёть Лене, я ведь, по-моему, этого и не говорил никогда нормально, но если бы не вы… Я же помню, как вёл себя тогда, да как мудак последний вёл. А вы терпели, воспитывали, любили, отдали всё, что могли отдать. Я бы сам себя прибил бы, наверное, если бы мог, за то, что говорил тогда. За все эти «вы мне не родители, чтобы что-то запрещать» и прочие прелести переходного возраста. Как вы меня ни разу не ударили, не понимаю даже, — Игорь покачал головой и с силой потёр глаза. — Вы простите, я что-то совсем расчувствовался после этого сна, всю ночь плачу, прям как не мужик. Прокопенко допил чай, дождался, пока Игорь немного успокоится, и перешёл на свой самый успокаивающий тон. — Так, во-первых, нам с Леночкой ближе тебя и нет никого, как бы мы тебя не взяли и не воспитали, ерунду говоришь. Любили мы тебя искренне, ты это знаешь, ну а переходный возраст, что уж, он у всех переходный возраст, как будто Косте с тобой было бы легче. И детей, Игорёш, бить — вообще последнее дело, это для тех, кто сам по-другому сделать ничего не может и только сам перед собой оправдывается, якобы ребёнок по-другому не понимает. Бить того, кто слабее тебя, кто от тебя зависит — это, мой дорогой, не воспитание. А вот плакать, Игорёш, надо, если хочется, надо плакать. В этом нет ничего постыдного. Я вот плакал, когда мы Костю хоронили, потому что любил его как брата, потому что часть семьи потерял — и чего тут стыдиться? И когда ты диплом домой принёс, я ведь тоже плакал тогда, от гордости. Никогда не извиняйся за то, что чувствуешь, Игорёк, никогда. Мир и так слишком жестокий и чёрствый, чтобы стыдиться того, что мы живы. — Вот это вы наговорили, дядь Федь, — по-доброму усмехнулся Игорь. — Хотя Юлька примерно то же самое сказала, когда я извиняться начал. — Потому что молодец она у тебя. Может и стоило твоё затворничество того, что ты, наконец, её встретил. — Может и стоит. Мы в итоге решили всё-таки в Диснейленд съездить. Ну, то есть я предложил, а Юля согласилась. — А вот это правильно! — радостно воскликнул Прокопенко и уже сам покосился на дверь. — Вот это ты молодец. Даты потом скажешь, я тебе отпуск оформлю, а то у тебя неотгуленного — сам знаешь. Молодец, Игорёк, гештальты надо закрывать. — Слова-то вы какие знаете, дядь Федь. Гештальты! — А ты как думал, звёздочки только за командный голос дают? Учиться надо, развиваться и организовываться, новое узнавать. — Вам, дядь Федь, зама надо не из меня готовить, а из Димки, вы даже выражаетесь теперь одинаково. — А кто тебе сказал, дурень, что я в тебе зама вижу? Ты ж неприятности за собой на хвосте таскаешь, ты их даже за столом найдёшь — это при условии, что сможешь за ним усидеть, а не сорвёшься опять куда-нибудь город спасать. Сейчас ты хоть немного оглядываться начал, а раньше я знаешь как боялся, что приеду, а там уже ты лежишь, как Костя, потому что бросился сломя голову, ещё и не сказав никому. А теперь остепенился, хоть немного, но думать начал. Стая, вон, у тебя. А знаешь, что отличает вожака? Не понты вот эти, не бахвальство, мол, вон какой я сильный и безрассудный, не слабоумие твои и отвага. Вожака отличает ответственность за свою стаю, за то, что с ними будет, если он ошибётся. Ладно мы с Леночкой старики, тебе уже на нас плевать… — Да ну дядь Федь! — Тихо мне тут! Плевать, плевать, не спорь, это ж не значит, что ты нас не любишь, все дети так устроены. Но вот когда тебя ждут — у тебя дома ждут, твоя собственная семья, — это уже совсем другое. Не забывай об этом. Ну сейчас-то чего расчувствовался? Так, ладно, давай по одной всё-таки опрокинем, батю твоего нормально помянем. Который смотрит на нас с тобой сейчас и гордится. И будет гордиться ещё больше, когда ты всё-таки ремонт сделаешь! — Дядь Федь! — И нечего мне тут! Был бобыль бобылём, так хоть о девушке подумай. Ладно тебя, дурака, не жалко, а как на Юлю потолок на ладан дышащий рухнет? Дима тебе уже сколько эскизов сделал? — Блин, дядь Федь, ну вернёмся из Диснейленда и сделаю, честно. — Смотри у меня! — Прокопенко шутливо погрозил пальцем и достал три рюмки, разлил уже холодненькую, а Игорь чуть дрогнувшей рукой положил на одну из рюмок кусок пирога. — Ну, за Костю. — За батю. И будто бы и правда кто-то на мгновение сжал им обоим плечо. Показалось, наверное.