While there is life there is hope

Шесть этапов принятия. Удары глухо разносились по полупустой комнате. Здесь только бетонные стены и пол, пара неработающих аркадных автоматов и аниматроник. Этот старый, уже выцветший заяц, который был в свои лучшие годы подлинной звездой на пару с Фредбером. Бить по железной двери в надежде, что вас услышали, и жалко привлекать внимание. Но всё напрасно. В какой-то момент стало действительно страшно, что люди могут услышать. Захлебываясь слезами, он умолял выпустить его. Упал на колени и стал тихо плакать. Он заперт в тёмной и пыльной комнате, которая едва вмещает небольшой металлический стол и пару масок. На них застыли пустые гримасы, а глаза выражают лишь боль и надежду. Но с каждым новым ударом она всё таяла. Таяла, как сладкие сливки на торте с мороженым. — Это твой День рождения, малыш! Развлекайся, пока взрослые идут праздниковать! Ты никогда больше не получишь подарок, и любимый папочка хер забил на твои хотелки! Он тебя не любит, ты мерзкий плаксивый больной! Стадия первая: Шок. Он не сразу осознал эти чувства. Стоять напротив зеркала и любоваться собой: своим лицом, своим телом. Только потому, что ты похож на изображение своего кумира. Маленькому Майклу часто казалось, что он всё больше похож на своего любимого папочку. Всегда Майк так радовался, когда тот уделял ему внимание. Даже столь заметный жест, как рукопожатие или похлопывание по спине. А должен ли он бояться? Его тело онемело, голова будто попала под воду. Это чувство, когда вы спрятали голову под подушку в страхе, что вот-вот придёт родитель и отругает. Хочется биться, метаться из угла в угол. Как моль бьётся в закрытое окно, так мысли Майкла вьются бешеным роем в надежде найти выход. К горлу подкрался ком. Хочется блевать. С маски красной лисицы капает кровь, такая же красная. Однако, похоже, сейчас она стала заметно темнее. Так и есть. Все остальные в этой комнате замерли, растворились. Дальше носа маски и за ее пределами глазниц по бокам ничего не видно. Всё в каком-то дыму, заблюрено. Слышно лишь, как с эхом плюхается на ледяной кафель кровь. Как скрипят механизмы аниматроников. Ком тяжелого воздуха «входит» в лёгкие. Но так, как будто сейчас Майкл расплачется, напоминая маленького брата. Как хорошо, что маска спрячет всё. Стадия вторая: Отрицание. За шоком следует то, где обычно разбиваются острова лжи и корабли отношений. Будь те романтическими, дружескими или откровенными. Никто не любит ложь. Отрицание полной картины — это нормальное явление. Когда ты совершаешь поступки, способные разбить сердце. Перекладывание своей вины на кого угодно, лишь бы вычистить свою совесть. В попытках успокоиться, найти того, кому будет легче забыть последствия. — Майкл, ты успокоишься или как? — довольно строгий и холодный тон звучит из рации. Коллега. — Это твоя чёртова работа! Да и не страшный этот робот. Ты только посмотри на эти ушки. Ха-ха! Он медленно отошёл от двери на ватных ногах спиной. — Нет, ты тоже здесь работаешь! Не один я должен разгребать это дерьмо. — Майкл старался проявлять опасность. Но получилось так, будто у Майкла появляются проблемы со своим «авторитетом». Он выстраивает голос, практически переходя на вопль. Родителей обмануть легко, как можно более убедительно выходит только у них, когда пытаешься соврать и отрицать свою причастность к совершенной глупости. — Не уходи от слов, Майки, не уходи. Стадия третья: Гнев. Эти чувства не описать. Тебя предал весь мир. Все люди на этой чёртовой, проклятой земле против тебя. Иметь троих детей, чтобы любить лишь одного. Это жутко нечестно. И Майкл никогда не мог понять, почему именно его отец так ненавидел. Он его не бил. Но иногда мальчик желал того, чтобы его хорошенько наказал отец. Всё, что угодно, лишь бы не полное игнорирование старшего ребёнка. Из предоставленных трех рисунков, Уильям выбрал бы и повесил на холодильник только те, которые были нарисованы младшими. Нахлебники, пришедшие в этот мир, чтобы только лишь отбить себе удобное и мягкое местечко рядом с отцом. Слезами горести и неподдельного обвинения были залиты подушки в течение следующих лет. Разумно отчаянно хотел одобрения. Он рвался и метался. Но когда натыкался на холодный взгляд полного неодобрения, замолкал. Глаза отца всегда были чем-то успокаивающим. Они были цвета металла. Настолько холодными, что невольно начинаешь потирать щеки, словно их свело морозом. — Пап, ну почему? Почему у меня ничего не получается, и ты меня даже не ругаешь? — Надежда умирает последней, Майки, — так всегда говорил отец. — жизнь часто жестока и готова выдавить из нас все соки. Как мама давит лимоны на кухне, чтобы приготовить вкусный лимонад, так и жизнь давит нас, чтобы получить сладкий нектар, дабы пополнить за наш счёт своих сил. — Что мне делать? — Убей или будешь убит, Майк… — Похоже, мальчик понял эти слова по-своему. Отец более не поднимает эту тему. Он будто дразнит мальчика и без слов говорит: «Давай. Удиви меня. Сделай что-то намного лучше своих братьев и сестер. Ты можешь это сделать, но почему-то не делаешь. Неужели ты меня не любишь, Майки?» — Нет, папа, я тебя люблю. И очень-очень сильно! Но этот чёртов робот! М-гх! Майкл ударил аниматроника. Он не мог понять почему именно, но ощущал себя маленьким и бесполезным ребёнком рядом с ним. Словно обратно вернулся в детские годы: ломал что-то, пока отец на это раздражённо, но с долей некой гордости обращал внимание. Маска зайца-робота открылась. Нашелся источник трупного запаха. Майк в ужасе отпрянул от него, падая пятой точкой в лужу красной жидкости. Уже засохшей давным-давно, но почему-то оставшейся на месте. Она ощутилась в руках как нечто склизкое, а потом казалось, что оно как хлопья пепла: начало растворяться на коже. — Вот же ж бл… — Майк еле сдержался от выражений. Он не стеснялся крепкого словца, даже любил временами красить свою речь, но сейчас он прервался только лишь от ощущения «забитой» груди. Снова этот противный ком. Снова хочется блевать. Стадия четвёртая: Торг. — Ты точно не хочешь поменяться? — судорожно вызвал Майкл по рации своего коллегу. — Ты звучишь сейчас так, будто пришёл после помойки, где ты выблевал свой желудок. Как думаешь, я хочу взяться за это дело? — это скорее риторический вопрос. Торговаться было легко в детстве. Когда Майкл ну очень хотел отцовского внимания, он подходил к сестре, брату или матери, прося сделать кружку кофе для папы за него. Он часто подходил к Кэссиди и говорил те слова, которые когда-то слышал от отца: — Понимаешь. Жизнь довольно несправедлива. Она особенно ненавидит маленьких и вечно ревущих мальчиков. — говорил старший брат каждое слово с нескрываемым издевательством. Сладко пропевал в своей злой манере. Словно ядовитая гадюка, готовая наброситься из ближайших кустов и впиться в мягкие ткани. Преимущественно, в шею. Чтобы было легко отравить. — Что ты хочешь, Майкл? — младшенький был как всегда тихим, как кролик. Он здесь явно жертва. — Ты же хочешь сегодня спать спокойно? Давай мы можем поменяемся ролями: я за тебя отцу чашку кофе, а ты уберёшь за меня на кухне. Идёт? Конечно, Кэссиди никогда не отказывался. Он очень боялся своего братика, но в то же время сильно желал сблизиться и подружиться с ним. Он думал, что, выполняя такие приказы, сможет угодить Майклу и получить одобрение. Какое милое сходство. Младший старается получить внимание от старшего. И ведь всё оно как всегда уйдёт одной Элизабет. Майкл всегда входит в кабинет с чертовским волнением. Его руки, кажется, трясутся, когда он поднимает взгляд и рассматривает сына с головы до ног. Затем усмехается и приглашает войти. Уильям всегда спрашивает, почему именно он пришёл. Тот лишь усмехался и говорил штуки по примеру: «Ты мой папа», «Я просто люблю тебя». Уильям не видел, не придавал значения. А вот сын так невесомо признавался в любви. — Что ж, остались лишь мы с тобой, грёбанный заяц. Майкл смотрел на безжизненный с виду костюм и давился слюнями. Но кое-как зажав нос и стиснув зубы, парень надел маску обратно. Он закрепил пасть аниматроника и закрутил гайки. Вытаскивать тело уже не имеет смысла. Раз уж лицо решили так оставить, то так должно и быть. Майку нужно лишь поменять робота в более-менее приличный вид. Холодные, металлического цвета глаза, смотрящие в душу Майкла: они, видимо, играют важную роль. Стадия пятая: Депрессия. Тихо. Майкл приехал домой. Он только что вернулся с памятью о младшем брате, парень держал руки ладонями вверх и смотрел на них. Смотрел из страха, что они совершат что-то противозаконное, чуть Майкл отведёт взгляд. В ушах ещё стоял гул, который смешивался с криками людей, слезами детей и скрипом костюмов. Глаза не могли закрыться от ужаса. Застыли стеклом. Отражающим любой луч света. Словно те бездушные, пластиковые маски зверей в мастерской, на стенах пиццерии и прикреплённые к эндоскелетам. Разум затянуло чёрной и плотной плёнкой, которая перекрыла доступ кислорода. Не вздохнуть. Не моргнуть. Не двинуться. Вокруг нависают высокие и худощавые фигуры людей в звериных масках. Звон в ушах такой, что становится больно. Закрывать уши бесполезно — они не перестанут звучать. Они напоминают, они издеваются, они обещают. Руки тянутся к шее. Своей же. А фигуры лишь подстёгивают. «Давай. Совершишь это и заслужишь наше доверие и прощение. Ты ничем не лучше своего безумного папаши! Ха, посмотрите, он расплакался, как его маленький братишка, которого ты убил своими же руками!» Они издевались и угнетались. Трудно вечно жить под маской хитрой и бесстрашной лисы. Ты её снимаешь, но в глазах так и остаётся образ, придуманный самим собой. В их глазах ты всё равно останешься убийцей! Хочется задушить себя. Другого себя. Который думал, что так достигнет внимание любимого и желанного папочки. В какой-то момент это стало причиной жить. Единственной. Желчь льётся из их пастей. Не хочется жить. Майкл лежит на своем тяжелом диване и надеется не проснуться. Он слышит в доме самое страшное — тишину. Нет счастливых возгласов Элизабет или очередной истерики Кэссиди, а мать его не успокаивает. И больше никогда не успокоит. Поглаживания по талии перешли на бедро. Это было долгожданное внимание от отца. Такие теплые прикосновения, такие ядовитые. Тот, кого ты нежно любил, сейчас тебя предаёт. Разум Майкла был затуманен, но тело обрадовалось. Оно начало трястись. То ли от страха, то ли от удовольствия. Майкл не мог решить. Он не заметил, в какой момент начал плакать. Горячие слезы как ожоги на чувствительной коже. Он понял, что заплакал перед отцом. Ему было страшно. Ему нужно тепло. — Почему ты плачешь, Майкл? — рука перенеслась на плечо. — Мне страшно, пап. Я сделал что-то опасное. Я убил его, да? Я убийца! — Ох, Майки-Майки. Ты не убийца. Ты сделал то, что я ожидал от тебя. То, чего сам ты желал. Разве исполнение своих желаний — это ужасный поступок? Я тебя не виню. Майкл никогда не забудет эти полные тепла и поддержки объятья. Они вместе. Он ложится, уткнувшись в стену, пытаясь проглотить слезы и успокоиться. Но чем больше он старался, тем сильнее чувствовал себя хуже. Он услышал, как отец уткнулся в макушку и просил не сдерживать себя. Свои эмоции. Что не следует держать в себе то, что так отчаянно рвёт сознание. Эти фразы в прошлом году… Слезы катятся градом из глаз. Холодным. На этот раз очень небольшие льдинки засыпали полянку. И сейчас Майкл смотрит в большие глаза аниматроника. Он заглядывает в полные страха и отчаяния, граничащего с полным безумием. Именно живые, натуральные. Будто бы сейчас перед ним сидит, не робот, а бездушная оболочка. Лицо этого зайца напоминает человеческое. От него веяло стабильностью, защитой. Майкл не знал, откуда это чувство появилось в его груди. Будто оно жило и раньше, но глубоко в мыслях. Он не помнил. Но от того так тоскливо стало. Будто он смотрит на своего отца. Те самые глаза с металлическим отливом. Такие бездонные и холодные. Они были вечно мокрыми. От слез ли? Уильяма Афтон является известным человеком, на которого он хотел ровняться. Быть частью его жизни, постоянно его ощущать, каждый клеточный орган своего тела и тепло отца. Он знал, что отец был тактильной личностью, несмотря на стойкую холодную маску стальной строгости, которая большую часть времени была на его лице. Он не взял ее только по приходу домой. Здесь ему не нужно было быть тем, кем ему быть противно. Но уже действуя по привычке, он заметил и проявил некую жестокость по отношению к своей семье. — Мне одиноко. Майкл отбросил в сторону губку. Он не смог протереть от крови костюм зайца даже на половину. Ему было страшно осознавать, что сейчас на него смотрит именно человек. Заключённый в пружинной ловушке костюма, он наверняка достаточно страдал. Жив ли он сейчас? Чувствует боль? Майкл много слышал о том, что души тех маленьких детей, убитых в пиццерии, почувствовали глубокую печаль и даже возможно боль. Здесь же это был взрослый человек. Чего он натворил, чтобы быть убитым таким жестоким образом? — Меня оправдывает такая тоска, когда я смотрю на тебя. Глаза такие живые, блестят. Но ты же меня не слышишь? — он пощёлкал около ушей и глаз аниматроника. Не получив никакой реакции, Майк опустил руку. Почему-то парень надеялся на то, что робот ответит. Он хотел этого. Чувствовал не ту разъедающую тоску, а приятное чувство ностальгии. Та самая грусть, которая греет душевные переживания и оседает маленьким, пушистым котёнком где-то глубоко. — Не отвечаешь. Но мне приятно, что ты наблюдаешь за мной. Будто мой отец никуда не пропадал, прямо сейчас передо мной сидит и смотрит на меня. Чудно. Стадия шестая: Принятие. Рано или поздно мы все попадём в Рай. Даже души тех, грешных людей. У них есть второй шанс. Конечно, если предположить, что ты не издевался над беззащитными детьми или не покончил жизнь самоубийством. Майкл давно признал тот факт, что его жизнь была обречена на жалкое участие ещё с самого рождения. Он рос, а с ним рос и его монстр в маске огненно-красной лисы с пустыми, чёрными глазницами… Пустыми, как и он сам. Он вырос таким, как воспитал отец. С самого младенчества он размещает в себе знания, таланты и эмоции. Это было скрытно, почти незаметно. Поэтому человек воспринимает вечно преследующее его чувство одиночества, которое со временем переросло в гордость. Или даже гордыню. Майкл ощущает чувство собственной важности. Что он всегда и везде нужен. Это он воспитал, его отец. Уильям Афтон — человек, на которого вечно ровнялся парниша. Афтон младший пережил слишком много: смерть матери, младшей сестрёнки, упреки и игнорирование со стороны отца. Затем он стал убийцей. Потерялся и отец. И он не жалуется. Он закончил чинить аниматроника, очистил следы крови и заодно разобрал старый аркадный автомат. И всё это под пристальным, но заботливым взглядом. В ком отчаянно нуждался все прошедшие годы. Снова очутиться тем самым подозреваемым подростком, снова пережить смерть почти всей семьи, но обнаружиться в крепких объятиях. В этом роботе Майкл увидел своего отца. Любимого человека. Долго он шёл к пониманию и принятию этих чувств. Это мерзко, это неправильно, но это приятно. Всё было по стандарту: отрицание, гнев, торг, депрессия и, наконец, принятие. Долгожданное. При разборке автомата внутри присутствовала маска. Та самая маска огненно-красной лисы с ощущением носа и пустыми глазами. — Ты ничуть не изменилась. Майкл повернулся к аниматронику, который пару минут назад посадил около стены, чтобы тот не падал, а опирался, крепко держась. Сжимая маску в руках, он ощутил себя маленьким мальчиком. Он подошёл ближе, сел перед роботом на колени и посмотрел с некой надеждой. — Я знаю, что я несу чушь полнейшую. Прямо как мой отец когда-то. Теперь я понимаю, почему он столько времени проводил рядом с шестью аниматрониками. Однако они не были пустыми, а вот ты. Такой живой, мясной. Я не знаю чем, но меня притягивает к тебе. Возможно, твои глаза. Они очень похожи на глаза моего отца. Жаль, что я его больше не увижу. Я даже не знаю, что с ним стало, куда он исчез. Но я надеюсь, что встречусь с ним, Спрингтрап. Пожелай мне удачи. Майкл наклонился вперед, чтобы запечатлеть на носу маски золотого зайца лёгкий поцелуй. Кто-то скажет, что это противно, многие покрутят у виска, а другие сразу начнут звонить врачу, увидя парня, целующего старого аниматроника. Но в этой комнате больше нет человека. Отныне и навсегда. — Майкл? Приём, Майкл? Ты слышишь, ты куда пропал? Ты починил аниматроника?