Это была ты

Петляя по переходам бастиона, Эрвин понял, что пребывает в замешательстве. Это читалось в его напряженном лице, в общем ритме шагов, в нечаянных прикосновениях в узких местах коридора. Заключенный в крепость в ожидании неминуемого срока казни, рядом с ней он ощутил невообразимое чувство свободы; тот исконный трепет, первый ожог, пружину своего «Я». Темные пересечения внутри здания со старыми неровными стенами уводили двоих куда-то вглубь, — туда, где в пятнах пробивающегося лунного света виднелись ржавые ограды. Пыль вяло плавала в тусклых полосах, пробивающихся сквозь затянутое паутиной окошко под потолком. Каменные ступени были склизки, с неосязаемым витком призрачных перил. В настойчивой серьезности, с которой он мчался в ночной тишине, Эрвина разрывали сомнения: стоит ли идти за ней, стоит ли пытаться узнать сверх уже известного. В конце-концов эти мысли, быстрые и опасные, заставили его последовать за ней в почти непроглядный мрак, затаившийся в коридорах древнего замка. Он видел ее, спешащую осторожно, во тьме; он шел, присматриваясь и иногда оглядываясь. В оцепенении и смятении, Смит налился ожиданием, отнимающим всякую возможность противодействия. Он начал бы успокаиваться, если бы не видел девушку все ближе к себе, теряясь в соображениях относительно цели этого пытающего слух томительного, долгого перехода по макабрическому зданию. Пульс точно следовал частоте шагов, их отчетливости. Сердце стучало глубоким ударом, так что он чувствовал свое состояние в каждом его толчке. Он и сам не понял, как проскользнул вслед за Хисторией в команату с горящей ароматной свечой. Это было похоже на медитацию. Сизая дымка пряностей и таящаяся за ним гипнотическая тишина — все это вводило в странное оцепенение. — Зачем мы здесь? — спросил Эрвин не двинувшись с места, боясь не справиться с собой. Казалось, они не виделись вечность. — Я ни о чем не жалею. Или, по крайней мере, я хотела бы так сказать, — она решительно смотрела на командора, прижимая кулак к сердцу. — Хочешь ли ты всегда жить, прячась за маской, которую надела ради других? — скользнул он ближе напряженными ступнями, пристально всматриваясь, чувствуя, как между ними в очередной раз рушится что-то невидимое и хрупкое. Намерения смешались. Расстояние между ними сокращалось с каждым ударом пульса. Девушка сжалась, прикованная его шагами. — Ты чувствуешь, как меняется ветер? — почувствовав легкий холод из окна прошептал Эрвин. С болезненной жадностью разглядывая ее лицо, командор отвел со лба упавшие белые пряди, очерчивал скулы, словно проверяя, все ли ему теперь дозволено. Это едва уловимое касание взволновало королеву будто самая откровенная ласка. Хистория блаженно затаила дыхание и замерла под его прикосновениями, позволяя изучать себя. Ее грудь вздымалась и опускалась, а сердце билось все быстрее. Что-то внутри будто ломалось, разрывая остатки самоконтроля. Он сделал свой выбор: Смит уже не может уверить свое сердце, не может заставить себя отказаться от любви. Он прекрасно понимает, что это — круговорот, из которого не только сложно, порой и невозможно выбраться. Но любовь и страсть в сердце закрывает глаза на все и продолжает жить. Они почти задыхались от волнения и затаившихся чувств. Сквозь грохот своего сердца Эрвин неожиданно почувствовал, как Хистория отзывается на его прикосновения. Внезапно все вокруг затихло и исчезло. Осталась лишь она. Мягкая теплота ее губ, сбивчивое дыхание. Застенчивая неуверенность ответной ласки и болезненное желание, по-прежнему раздирающее командора на части. Съезжая ладонью на гладкий затылок, он притянул ее к себе, целуя снова и снова, не в силах остановиться: краешек губ, их контур, нежную скулу, рот, и вновь по кругу, все сильней приближая ее лик к своему, вкладывая в поцелуи скопившуюся жажду. Она хрипло стонала в глубоком поцелуе, неспешно открываясь, неловко и ненасытно тянув мужчину на себя, хватаясь за его плащ. Момент ее протяжного стона, мягкого языка, горячего тела, — и командору стало не жаль вскоре умереть. Смит доставлял ей страдания, порой отрываясь от нее и разглядывая, казалось, желая продлить безумие; склонялся над девушкой в дрожащем ожидании, продолжая слегка касаться мимолетной лаской. Она сердилась на свое тело, не бесчувственное, но строптивое, которое не желало проявить нужную покорность. Эрвин успокаивал ее. Он не ведал усталости, ведь она была для него дороже жизни. Каждое мгновение он чувствовал, как прилив новой силы, новой любви, которую она ему внушала, пронизывал его, словно мечом. Звон в ушах разрывал перепонки, отдаваясь непрерывными толчками их собственной крови, а перед глазами мерцали разноцветные точки. Желание пенилось и кипело в внутри, прожигая насквозь и плоть, и душу. Он мягко подтолкнул ее в альков в глубине комнаты, подальше от свечи, отчего ей стало хорошо от полумрака, в который он погрузил ее; от прохлады постели; от того, что ее тело соединилось с его. Теплый лунный свет проникал в их временное пристанище. Рассыпался пятнами по молочной коже, заставляя светиться капли пота; слепил глаза, небрежно пытаясь скрыть от мира их обнаженные тела, объятия и клятвы.

***

Морок вдруг рассеялся. И вот — в мертвейший час сызнова послышались звуки. Ухо дернулось в сторону протяжного скрежета. Эрвин распахнул тяжелые веки. Блеклый свет тут же проник под ресницы. Он лежал на грязном матрасе, будто сраженный солнечным ударом, и, потворствуя ряжению чувств, предвкушал, глядя на стену, как он развернется. Какое-то время он все еще не в силах различить того, кто нависает сейчас над ним. Резко развернушись, мужчина увидел перед собой темноволосого офицера-стражника. — Нам пора, — солдат нахмурился и отстранился. — Такое приятное, растущее, обливающее горячим сердце — что это было? Что это было?! — сквозь все ночное, неповторимое подумал про себя мужчина, прокручивая в голове воспоминания. Эрвин знал, что нездоров, но ему с отвращением не хотелось быть увечным в это время; в эти наступающие роковые минуты его жизни, когда надо быть налицо. С дрожью его взгляд опустился в пол. Оторопь безмолвного восклицания, огласившего полутьму, вихрем бросила его вперед с протянутыми руками — он отшатнулся, закрывая лицо. Засиял свет факелов, швырнув из клетки в клетку всю доступную глазам даль. Мужчина старался совладать со своим рвущим, ничего не желающим осознавать страхом. Он вполне понимал все происходящее, но как человек, который не может удержаться, чтобы не возразить своим же ощущениям, хотя осознает, что весь маскарад происходил у него же в голове, — Эрвин тщетно пытался переспорить самого себя. Впрочем и знал, что следует только радоваться пробуждению, близость которого чуялась в едва заметных явлениях, в какой-то неустойчивости, пороке всего зримого. Он получил долю нервного потрясения, но, едва задержавшись, справившись с игрой в глазах, встал и прошел вперед. Командор осознал, что это было: наваждение, морок. В тесных видениях разум выкладывал свой собственный стежок. С необыкновенным вымыслом, обладавшим особой духовной плотностью и личной реальностью, которой были пропитаны все психофизические процессы. И это было таким феерически прекрасным, таким волшебным, что Смит полетел прямиком в пропасть. В пропасть. Которая оказалась. Галлюцинацией. — Это была ты.