Приют для Элизы

Через голые и чёрные, словно обожженные огнём и уже засохшие деревья, серое небо и далёкие, тёмные пейзажи с пустыми полями, будто вымершими, меня на карете увозили всё дальше от моего милого дома. Я очень боюсь, ведь теперь у меня никого не осталось. Моя матушка покинула меня сегодня утром, единственная, родная! Я не могу поверить... Лучше до сих пор бы я с ней была, в нищете и в голоде мне не сложно, я ем через день, мне хватает. А ещё почти ноги не мёрзнут, когда укутавшись, прижмемся мы друг к другу. Мама мне сказку расскажет, я и усну. Порой я рассказывала ей, когда она грустила или плакала. И я будто совсем не человек: после её смерти, та женщина, что была не частой гостьей у нас дома забрала меня, а после нескольких часов меня отправила в приют. Главное, маму живой я видела вчера, когда ушла она в ночь работать, в одном из местных богатых домов портачкой, и даже не увижу её в последний раз. Я боюсь всех этих людей, они смотрят на меня так, будто на моём лице вместо человеческого вида смешались звериные, разные, делая меня уродливым животным. Порой мне так и думается, хотя маменька долго убеждала меня в том, что таких как я не рождалось нигде больше и никогда, я единственная такая, белолица и высока взглядом, со складными чертами лица. И я верила. Она меня убеждала всегда во всём лучшем, и что жить мы скоро будем не так скромно, потому что работа её теперь почитаема. Теперь я круглая сирота. И раньше была я незаконно рожденной, и мне говорили об этом, как о кресте на всю жизнь. Резко меня насторожили смены повторяющихся сломанных деревьев на небольшие домики. Эти домики проехали мимо ещё немного, и я остановилась. Умирающий вид природы вокруг смотрел на меня и съедал. Но это была просто осень. Неприятные ощущения скрутили живот. Мне стало плохо. Сейчас откроет дверь какой-нибудь злой человек и будет заставлять меня идти куда-то с ним. Тревога по всему телу разошлась. Дверцу кареты открыл мужчина в строгой одежде, с бородой и в шляпке. Он был полный, а взгляд его добрый, во всяком случае, отличный от тех, и не желающих зла. Он протянул мне руку, чтобы я вышла, а я не хотела. Я не хотела покидать то, на чём я могу уехать обратно, пусть меня больше никто и не ждёт. Но я боялась, что он отнесётся ко мне как те люди, что крутились вокруг всё утро. Может быть, он будет заботиться обо мне? А вдруг, если я сейчас откажусь, он и правда станет тем же злоликим человеком? А есть ли у меня право отказаться? Я хочу пойти с ним, он внушает доверие. Я положила свою ладонь на его, он своими грубыми пальцами обхватил мою кисть и легонько понянул на себя. Я покорно вышла и начала смотреть на него. Вглядываясь в черты лица, я поняла, что он напоминал мне кого-то. У него были складки на лбу и щеках. Печальные глаза пронзали меня, от чего стало как-то не по себе. Я отвернулась и мы пошли. Он вёл меня не долго, и через несколько минут мы вошли в ворота двухэтажного дома. Голые кустарники с опавшей листвой вокруг были высажены вдоль забора. Мы поднялись по ступеням и вошли в дом. Здесь было темно. Нас сразу же встретили две девушки и проводили в одну из комнат. Здесь так тихо и неприятно. Эта комната выделялась из всех, она была не так непримечательна, а ещё располагалась отдельно от прочих. Мы вошли в неё, мне сразу же врезался в голову запах. Такой странный, неизвестный. Меня мужчина усадил на стул, а сам подошёл к стоящей тёте у стола. Он рассказал ей о том, что знает, кажется, ту постоянную гостью, что любезно сослала меня сюда, теперь уже госпожу Викторию Грансе. Он сам лично приехал сюда из-за неё, а не из-за меня. Потому что она попросила. Тётенька сказала, что здесь обо мне позаботятся и дадут должное воспитание. Ах, как же я не хочу здесь оставаться... Мужчина кивнул головой мне на прощание после долгого разговора и помахал рукой. Он ушёл, девушки в сарафанах и одинаковых платьях закрыли за ним дверь. Тётенька тут же перевела на меня своей взгляд, желающий сказать мне много всего не доброго. Но она молчаливо улыбнулась и присела на подогнутых ногах. – я Шарлотта Фармер, владелица этого приюта. Она улыбчиво рассматривала моё лицо, будто оценивала. – Элиза Бекер. Ответила я ей не громко. Я отпустила глаза, вспоминая свою матушку. Но госпожа подняла мой подбородок так неожиданно, что я раскрыла глаза очень широко. Женщина поднялась и бросила взгляд сверху вниз. Она теперь была серьезна и горда, будто сейчас меня раздавит одним только словом. – не смей увядать в глазах других, чтобы тебя не терзало. Не будь читаемой книгой, но будь смиренной и слушайся наставников и Бог не покарает тебя. Я не ожидала этого. Что это значит? Мне запрещено показывать чувства? Иль наоборот нужно? Я не знала что ответь, потому просто осталась стоять с поднятым вверх лицом.