Безымянное

      Порко чихает аж три раза подряд — и с ели осыпается еще одна порция игл. Закрывать рот рукой он, конечно, не стал.       — Будь здоров.       — Спасибо.       Райнер мельком замечает, что глаза у него слегка покрасневшие и блестящие влагой. Наверное, все-таки аллергия на хвою; пальцы растопыривают петельку очередной игрушки и просовывают туда елочную ветвь — аккуратно, чтобы не содрать оставшиеся иголки.       Фиолетовый, гладко-матовый шарик покачивается. В таком свое отражение не разглядишь — только блики и тень, размазанную одним нечетким пятном.       Мама захотела живую ель — Райнер принес; большую, почти упирающуюся в потолок — правда, не без помощи Порко. Мама захотела красивые елочные игрушки — Райнер принес, благо его жалованье позволяло купить целую коробку самых разных: стеклянных, вырезанных из дерева, расписанных вручную и даже глиняных.       Порко сразу сказал, что вешать всю эту мешанину на одну ель — безвкусица. Но мама хотела именно так, а Райнер хотел, чтобы мама была счастлива; поэтому он пообещал Порко, что тот сам решит, в какой композиции эти игрушки повесить.       Следующей идет длиннющая стеклянная сосулька. Порко деловито вертит ее в руках, осматривая на предмет чего-то, тычет подушечкой пальца в острие и только потом отдает Райнеру.       Петелька оказывается уже, чем у предыдущих игрушек. Райнер подносит сосульку поочередно к двум веткам внизу, примеряя, спрашивает:       — На какую?       — Да вешай ты уже куда-нибудь… Нет, выше. Еще. Не…       Он чихает еще раз, совсем рядом — и полая сосулька в руке опасно взметается. Открыть рот, чтобы пожелать здоровья, Райнер не успевает.       — Хорошо, что мне здесь не жить, — Порко смачно шмыгает носом. — Я бы от этой вони скончался спустя сутки. Тебе точно нормально?       — Вполне.       От аромата свежей хвои и правда немного кружится голова; запах насыщенный, приставучий, но Райнера это совсем не раздражает, потому что у него никогда до этого не было настоящей ели. Никакой не было.       Только пучок еловых лап, воткнутых в вазу на столе — и в колкие, полузасохшие иголочки впутывались разноцветные ленты. Никаких игрушек или гирлянд — но и это уже было маленьким новогодним чудом.       Ель чешет макушкой потолок, ощетинившаяся — упругие ветки торчат вверх, дрожат от каждого резкого движения. Осталось совсем немного — и можно будет обвивать мишурой; Райнер оглядывает уже получившееся и все равно не догадывается, что там у Порко за задумка такая. Если она вообще есть.       — Что там дальше?       — Сейчас… — Порко недовольно перебирает лежащее в коробке, особенно морщится, когда натыкается на плохо покрашенную стеклянную шишку. Отбрасывает ее подальше, берет что-то деревянное. — На вот.       Протягивает игрушку Райнеру не глядя — и их пальцы соприкасаются. Сталкиваются неловко, задерживаются, будто приклеенные, но это не неправильно; не неправильно — что свободные мизинцы бегло переплетаются, неуклюже потираются кожами и костяшками, что замирают на по-странному долгое время.       У Порко руки горячее — и он делится с Райнером своим теплом.       Они никогда не признавались друг другу в любви. Не потому что не любили — а потому что не знали точно, что обычно пихают в человеческое понятие «любить» и как называть то, что из него выбивается; потому что на анализ собственных чувств не было времени, возможности, мужества; потому что само по себе глубокое и величественное слово «любовь» в контексте всей их истории скукоживалось во что-то смешное.       Будто лепить «любовь» на то, что между ними происходит, будет глумлением. Обесцениванием высокого чувства.       Какая им, в самом деле, любовь?       Было безымянное, но от этого не менее отчаянное, искреннее: случайная жадная ласка и совсем хищная — когда нарочная; забота — не приторная и не грубая, будто бы просто не ограненная, подслеповатая, брождение на ощупь к чужим потребностям; или вот, например, совместное украшение ели к Новому Году — с короткими препирательствами и поцелуями украдкой, пока мисс Браун на кухне хлопочет с готовкой.       Это, может быть, и не любовь. Но точно то, что равно ей по значимости.       Райнер рассматривает деревянную фигурку в руке.       — Это… Белочка, как я понял?       Порко тоже заглядывает в скалящуюся морду — на ней вырезаны то ли жуткие глазки навыкате, то ли их отсутствие и вспученные нарывы заместо.       — Походу. Но я бы с такой предпочел не встречаться даже с силой Челюстей за пазухой, — он поворачивается к ели, долго смотрит на ветки. — Вешай ее наверх, к оленю вон. Или нет, на ту крайнюю ветвь давай. Нет, подожди…       Райнер не выдерживает:       — У тебя там правда в голове какая-то… Концепция?       — Нет. Мне просто нравится тобой помыкать.       После некоторых раздумий страшная белочка все-таки составляет компанию оленю, которого явно вырезал мастер порукастей. Симпатичный такой олень, с длинными завитыми рожками, только едва заметно колченогий. Благо бегать ему никуда не придется.       Уродливую шишку Райнер вешает в самый низ, чтобы та не мозолила глаза Порко; а затем — оставшиеся несколько игрушек, которые по красоте уступают даже шишке.       Из-за прикрытой двери, с кухни, густо тянет мясом и жареным сыром. Гремит посуда.       — Вообще, у северных народов ель — символ смерти, — бормочет Порко, распутывая блестящую мишуру. — Но они вроде как тоже таким украшательством занимаются. Чтобы не бояться смерти или типа того. Сделать ее частью своей жизни. Представь: на похоронах они разбрасывают еловые ветки, а зимой на такие же ветки вешают цветные шарики.       — Но мы ведь не северный народ.       Мишура шуршит на всю гостиную.       — Да. Мы и без украшенных елей со смертью рука об руку ходим.       У этого «мы» очень четкие и острые края, которые врезаются в сердце.       Райнеру осталось всего несколько лет, а может быть и того меньше — зависит от насыщенности желания жить.       Это у Порко впереди еще много зим; еще много елей, мишуры и новогодних игрушек, много кружек горячего молока с растворенным какао-порошком — вместо кофе; много снегопадов и семейных застолий.       Того безымянного, совместного, только для них двоих — катастрофически мало.       В сумме все поцелуи украдкой, вся ласка, забота — это даже не месяц. По сравнению с целой жизнью — всего лишь мгновение.       Но какое сладкое, сладкое, сладкое.       — Порко.       — Что?       Райнер негромко произносит три слова не на родном языке — на островном диалекте, перепачканном просторечным застенным акцентом, с булькающими закругленными гласными; и даже если Порко еще что-то помнит из обучения в детстве, он все равно не поймет.       Он и не понимает. Таращит глаза.       — Ты меня послал сейчас?       Райнер смеется, забирает один конец распутанной мишуры.       — Нет, поздравил с Новым Годом.       — Так он же не наступил еще.       — Я решил заранее.       Порко улыбается довольно-смущенно — и раны на сердце затягиваются; не все, но самые свежие и кровоточащие, и этого достаточно. Достаточно, что один человек вообще может подобное исцелить — просто своим присутствием.       — Скажи еще раз, попробую повторить. Тоже поздравлю тебя с Новым Годом на дьявольском языке.       Райнер повторяет, Порко повторяет за ним — очень криво и неразборчиво; потом еще раз, еще раз, еще и еще, пока они вдвоем оплетают большую пеструю ель мишурой.       Кровь гулко шумит в ушах, во рту становится сухо, а в глазах — непрошено влажно.       Потому что эти слова — совсем не поздравление; на Парадизе их говорили не на очередном рубеже между годами, не возле украшенной елки и не обмениваясь подарками.       Эти три слова произносили тихо — когда провожали на смерть за стены и когда туда отправлялись сами; Райнер лично услышал их лишь единожды, совершенно случайно подслушав в ночи разговор Имир и Кристы перед очередной вылазкой.       Эти слова связались с невыразимой тоской по еще не ушедшему. На его родном языке «я люблю тебя» звучало не так надрывно.       — Только больше никого так не поздравляй, — просит Райнер, когда у Порко получается совсем хорошо и чисто; когда безнадежно защемляет в груди. — Не поймут.       — Я и не собирался. А то если услышат, придется мне с Челюстями раньше времени расстаться.       Мишура опутывает ель пушистыми разноцветными гребнями, меж которых выглядывают игрушки. Даже если у Порко не было задумано никакой композиции, получилось очень красиво — Райнер говорит это вслух.       — А то, — Порко чихает посреди фразы, прочищает горло. — Я знаю толк в украшении елок. Хоть это и мой первый раз…       С кухни доносится глухой звук — мама ставит тарелки на скатерть. Вечер на улице встряхивает темным брюхом — и сыплется снег, мелко бьется в окно; а в груди поверх боли разливается жар, потому что теперь общее и безымянное стало больше на один совместный праздник.       Райнер берет руку Порко в свою и крепко сжимает. А затем целует — тоже украдкой, но долго, пока мама еще не позвала к столу.       Они никогда не признавались друг другу в любви.       Ну, по крайней мере, так думает Порко.