Раз в крещенский вечерок девушка гадала

Был тёмный, промозглый вечер шестого января. За окном сгущалась зимняя тишина — такая, какая бывает только в канун праздника. В небе висел рыхлый снег, лениво сыпавшийся хлопьями на стекла, будто кто-то вверху незаметно встряхивал подушку. Воздух пах свежестью, морозом и дымом от соседских печных труб. Снег мягко поглощал звуки — город стал приглушенным, как будто всё замерло в предвкушении. Сегодня ночью начинались святки, а завтра — Рождество Христово. В доме Раевских было тепло, пахло мандаринами, остатками глинтвейна, щедро посыпанным корицей, и немного — елкой, стоящей в углу гостиной с висевшей гирляндой. В узком коридоре светила лампа под потолком, отбрасывая на стены тени движущихся людей. Родители Карины суетливо одевались: отец, хмурясь, натягивал плотную куртку, а мать в очередной раз перевязывала шарф, приговаривая, что забыла что-то важное — то свечку, то заряженную портативную зарядку, «а вдруг свет отключат». На полу у стены стояла тёмно-синяя дорожная сумка с широкими тканевыми ручками — она уже выглядела уставшей от жизни, с потёртыми углами и молнией, которую приходилось дергать с усилием. Вокруг неё крутился серый полосатый кот Федя, разгорячённый общей суетой: он прыгал, тёрся спиной о сумку, пытался забраться внутрь, будто чувствовал, что его снова оставят на произвол судьбы с хозяйкой, которая целыми днями сидит в наушниках. Карина, стоя на пороге кухни, всё это молча наблюдала с каменным лицом. Внутри у неё уже начинала закипать нетерпеливость. Хотелось побыстрее остаться одной. Родители, как назло, всё никак не могли уехать. То мать вспомнит про батарейки для фонаря, то пошлёт отца в котельную — «проверь, хорошо ли топит, мало ли, вдруг замкнёт». Дом у них был частный, электрическое отопление работало на старом топливном баке, и временами тарахтело, словно заведённый трактор где-то в подполе. — Мам, ну всё уже, — наконец выдохнула Карина, с трудом сдерживая раздражение. — Сейчас, сейчас, только не забудь покормить кота утром! — крикнула мать из прихожей, уже надевая варежки. Карина закатила глаза и облокотилась на косяк двери. Она не собиралась никуда ехать. В деревне — скука, снег выше головы, никакой связи и интернета, а ещё эта гнетущая темнота, где по вечерам слышны только волки, вьюга и телевизор, вещающий о погоде. Здесь, в городе, хотя бы была нормальная ванна, чайник с подсветкой и свои планы. Дверь за родителями наконец хлопнула, захватив с собой ворох холодного воздуха, и через пару секунд дом погрузился в долгожданную тишину. Карина постояла немного, прислушиваясь, как скрипит деревянный пол в пустоте и где-то в комнате тихо капает кран. Кот фыркнул и пошёл за ней, недовольно виляя хвостом. Девушка закрыла замок на два оборота, подошла к окну и на секунду прижалась лбом к холодному стеклу. Небо было фиолетово-серое, с просвечивающей сквозь облака луной. Где-то вдалеке треснула петарда. Теперь она одна. В комнате было уютно — мерцала гирлянда, свисающая с книжной полки, от экрана ноутбука шло мягкое голубое свечение. На диване уже лежала плед и запас чипсов в миске. Раевская устроится здесь позже, когда вернутся девчонки. Сегодня — их вечер. Заказ пиццы, дурацкие разговоры, фильм с атмосферой зимнего Рождества. Всё, как в школьные годы. Тёплая, лёгкая ночь — без родителей, без заданий, без давления. Карина улыбнулась — не громко, не показно, а по-настоящему, чуть-чуть. Она давно этого ждала. На улице скрипнул чей-то снег под ногами, будто в подтверждение, что праздник действительно начинается. Ближе к восьми зазвонил телефон. Глухой, чуть дрожащий звук вырвался из мягкой тишины, которая поселилась в доме с отъездом родителей. Карина подскочила с дивана — словно её окликнули издалека, с того берега вечерней мглы. Телефон мигал — на экране высветилось имя: Марина. Одновременно с этим, будто по команде, во дворе залаяла Герда — большая овчарка, старая, но грозная. Её лай был низким, раскатистым, как если бы сама улица за дверью ожила. Карина чуть улыбнулась, поняв, что подруги уже приехали. Взволнованная и немного торопливая, она натянула вязаные носки, сдёрнула с вешалки тёплый кардиган и побежала открывать. На крыльце было темно и прохладно, воздух пах мокрым снегом, древесной гарью и чем-то праздничным — может, мандариновыми корками, кто-то выкинул их на мороз, может, дымком фейерверков. Сквозь штакетник ворот мелькнули два силуэта. Луна расплывчато отражалась в сугробах, и снег слегка поскрипывал под ногами — почти не слышно, но чувствовалось. — Мы тут! — раздался голос Марины, звонкий, как утренний звон будильника в тишине. Она энергично махала рукой, хотя Карина её и так уже видела. Марина стояла с коробкой пиццы, укутанная в светло-серый шарф, из-под которого выбивались пряди рыжих волос. Позади неё, утопая в паре от дыхания, куталась в огромный пуховик Наташа — невысокая, с круглыми щеками, покрытыми морозным румянцем. У обеих лица сияли от холода и смеха. Внутри них чувствовалась эта особая зимняя энергия — как будто каждая снежинка подталкивала их идти быстрее, говорить громче, жить острее. — Заходите скорее, Герда вас сейчас проглотит, — Карина распахнула дверь, впуская их в тепло. В доме стало сразу тесно и оживлённо — как будто впустили с улицы не только людей, но и мороз, свежесть, весёлую суету. Наташа запнулась об порог и захихикала, Карина ловко подхватила её за локоть и помогла снять пуховик, с которого тут же осыпались хрустящие снежинки. Ткань шуршала в руках, будто змея линяла кожу. Где-то под ногами протиснулся кот, фыркнул и ускользнул вглубь комнаты. — Ой, котик! Привет, малыш! — Марина присела и погладила его по спине. Кот Федя вытянулся, замурлыкал — лениво, с достоинством, будто соглашался на ласку исключительно по случаю праздника. На стол в гостиной легла коробка пиццы. Из-под крышки сразу повеяло тёплым ароматом: расплавленный сыр, пряный соус, кусочки вяленых томатов и что-то копчёное. Карина сглотнула — желудок тут же отреагировал лёгким урчанием. Всё, как надо: горячее внутри, морозное снаружи, и друзья рядом. На кухне звякнули чашки, засвистел чайник, и вскоре они уже сидели все трое за небольшим столом, уставленным печеньем, конфетами и чашками с дымящимся чаем. В воздухе витал запах бергамота, вплетающийся в остатки пиццы и сладкий аромат зимней выпечки — словно на кухне одновременно дышали сказка и реальность. Карина сидела напротив девчонок и смотрела, как они смеются, перебивают друг друга, как у Наташи в волосах запуталась снежинка, а Марина, не замечая, играет пальцами с ложкой. Кот уже свернулся клубком на тёплом пледе у батареи. Гирлянда на полке мигала тёплым, чуть тусклым светом. Где-то за окном глухо бухнула петарда, и на мгновение стекла чуть дрогнули. Начинался их вечер. Простой, тёплый, настоящий. Тот, что вспоминается потом всю жизнь — с уютом, запахами, смешками, зимним дыханием на окнах и этой лёгкой, светлой свободой. Ближе к полуночи, когда экран ноутбука потемнел, выдав финальные титры, а пицца была доедена до последнего хрустящего кусочка, комната наполнилась лёгкой, сладкой тишиной. В ней было что-то ленивое и уютное, но под этим покоем уже шевелилось что-то иное — ощущение приближающейся полуночной грани. За окном мир будто перестал дышать: снег опустился плотным покрывалом, улица вымерла, и только редкие хлопки петард напоминали, что где-то далеко ещё празднуют. Марина потянулась, устроившись поудобнее на полу, и хитро прищурилась. — Девчонки, — сказала она, нарочито медленно, и её голос зазвучал глубже, — раз мы всё ещё не хотим спать, предлагаю… погадать. Она лукаво улыбнулась, будто хранила эту идею втайне весь вечер, как секретную карту в рукаве. Её слова зависли в воздухе, будто зашуршали старинной бумагой, и в доме стало чуть тише. Карина и Наташа переглянулись. Улыбки были уже не только весёлыми, но и слегка нервными. Сердца вдруг забились чуть быстрее — от любопытства, от мистического предчувствия, от самой сути этой ночи. — Ну, давай, — сказала Карина и слабо усмехнулась. В её взгляде мелькнула решимость, будто она ждала этого. Она верила — не так, как верят взрослые, лениво и насмешливо, а по-настоящему: с лёгким страхом и трепетом. Сегодня начинались святки. Самая тонкая ночь. Та, в которую грань между мирами тает, как лёд в горячем чае. Марина оживлённо вскочила и стала рассказывать, что у неё есть способ — «по всем правилам», — с двумя зеркалами и свечой. Наташа, немного побледнев, фыркнула: — Только я не первая, я посмотрю, а потом решу. Дом ожил. Зазвенели чашки, скрипнули двери. Подруги взялись за подготовку. Одна искала зеркала — одно было в комнате у Карины, высокое, в тяжёлой тёмной раме. Второе — в гараже, покрытое пылью, но большое и цельное. Свечи нашлись в кухонном ящике, старые, толстые, пахнущие воском. Их зажигали только на Новый год и в экстренных случаях. Всё было готово. Но самое важное решение было принято внезапно: гадать не в доме. В бане. Построенной ещё дедом Карины, стоящей чуть в стороне от дома, в кромешной тьме сада, окутанной снегом и временем. Её тёмные стёкла и обшарпанный порог внушали странное уважение. Там, в деревянных стенах, где воздух хранил тепло и сырость, время будто замедлялось. Подруги, взяв всё нужное, вышли в ночь. Снег хрустел под ногами — вязко, тягуче. Воздух был густым и чёрным, как тушь, а их фонарики — узкими лучами, вырезающими куски темноты. Деревья скрипели где-то наверху, словно шептались. В предбаннике, где пахло влажным деревом, берёзовым веником и золой, Наташа и Марина устроились на лавке, плотно укутавшись в пледы. — Всё, Карин, твоя очередь. Мы тут, не бойся, — усмехнулась Марина, но в глазах её мелькнуло волнение. Карина вошла внутрь. Баня дышала теплом, которое хранилось в брёвнах. Сквозь щели в окне просачивалась тусклая полоска лунного света. Она поставила зеркала друг напротив друга. Они тут же заполнили пространство глухим блеском, будто в воздухе вырос бесконечный туннель. Отражения уходили вглубь друг друга — копии копий, одна тусклее другой, как будто кто-то идёт по лестнице и всё ближе. Между ними она поставила свечу. Тусклый огонь затрепетал, оживляя тени на стенах. Карина села, выровняла дыхание. Слух обострился. Было слышно, как капает вода где-то в углу, как потрескивает пол, как скрипит зеркало, будто у него есть суставы. Она посмотрела в самый центр коридора отражений. И тихо, отчётливо прошептала: — Суженый-ряженый, приди и покажись мне… — Суженый-ряженый, приди и покажись мне… — Суженый-ряженый, приди и покажись мне… Огонёк свечи качнулся. В зеркалах стало темнее. Воздух стал гуще, тише. Карина смотрела в отражение, и там было всё то же самое, но с каждой секундой — будто немного не так. Её лицо казалось чужим. Лицо в зеркале не двигалось в такт. В глазах появилось странное выражение — как у человека, который знает больше, чем должен. Потом пошёл холод — от зеркала, от стекла, от самой души. В груди что-то сжалось. Карина попыталась отвести взгляд, но не смогла. В глубине зеркального коридора начал сгущаться силуэт. Кто-то шёл. Он ещё был далеко, но неуловимо приближался — не шагами, не движением, а просто становился ближе. И улыбался. Лицо его было размытым, но глаза — отчётливыми. Они смотрели прямо на неё. Карина хотела вскрикнуть, но не могла. Она будто приросла к скамейке, к полу. Пальцы онемели, дыхание стало рваным. Она знала, что должна сказать: — Чур меня… Но губы не слушались. Зеркало будто втягивало её взгляд, как омут. Лицо приближалось, менялось, и вдруг… Сзади с грохотом упал ковшик. Карина вскочила, точно её ударило током, и пулей вылетела из бани, оставив свечу гореть и зеркала напротив друг друга. — Чёрт, ты чего?! — Марина схватилась за сердце. — Всё, не хочу! Больше не хочу, — Карина задыхалась, дрожала. Руки её были ледяными. Они поспешили обратно в дом, неся зеркала, не глядя в них. Дорога показалась длиннее и темнее. Никто не говорил, но в каждой тени теперь мерещилось что-то не то. В доме зажгли свет. Яркий, домашний, спасительный. Девушки молча убрали зеркала, потушили свечу и постарались вести себя как обычно. Но в их жестах чувствовалась поспешность, как у тех, кто хочет забыть, что видел нечто необъяснимое. Карина постелила подругам в зале. Проверила замки. Закрыла все двери. Оставила ночник. Кот свернулся калачиком у подушки, фыркнул — и вдруг метнул взгляд в угол, куда никто не смотрел. Карина обернулась, но там было пусто. Почти пусто. Ночь окутала дом вязким, густым сном. За окнами мягко скрипел снег, словно кто-то ходил босиком по замершему саду, а внутри царила такая тишина, что слышно было, как потрескивает мебель и как размеренно дышит кот, свернувшийся у ног. Карина спала тревожно, стиснув пальцы на подушке. Её дыхание было неровным, будто она где-то шла… или кого-то ждала. Во сне комната выглядела почти как в реальности, но по-особенному — как будто кто-то слегка сдвинул декорации. Всё казалось чуть-чуть иным: глубже, мягче, ярче. Потолок был выше, воздух — прохладнее, а гирлянда, висящая на стене, светилась теплым жёлтым светом, будто дышала. Её огоньки не просто мигали, а вспыхивали в такт сердцу. Карина стояла в центре комнаты, босая, в тонкой домашней майке, и чувствовала прохладу пола. Всё было тихо. Не тревожно — наоборот. Приятная тишина, наполненная ощущением, будто сейчас произойдёт что-то важное. И тогда она увидела его. В кресле у окна — в том самом, в котором обычно лежала её одежда или спал кот, — теперь сидел незнакомец. Он словно возник из света гирлянды, как тень, которая забыла исчезнуть. Рыжие волосы чуть касались плеч, отливая в полумраке огнём. Лицо — спокойное, почти сияющее, с мягкими чертами, будто сошедшее с иллюстрации к старинной сказке. Его глаза были нереального голубого оттенка — прозрачные, как весенний лёд, и в них отражалась она. Белая рубашка была чуть расстёгнута, подчёркивая ключицы, а чёрные брюки казались слишком строгими для сна, но совершенно уместными в этом сне. Он сидел молча, разглядывая её. Не нагло, не вызывающе — с тихим вниманием, будто изучал знакомую снову вещь, которую когда-то потерял. И улыбался. Тихо, мягко, едва заметно. Но этой улыбки было достаточно, чтобы у Карины пересохло в горле. Она попыталась улыбнуться в ответ — её губы дрогнули. Она почувствовала, как жар поднимается к щекам. В этом взгляде было что-то… не от этого мира. Не страсть, не вожделение, а знание. Он будто уже знал, какой у неё голос, как она смеётся, как выглядит её детская фотография в ящике комода. Он встал — плавно, словно его тело не имело веса. Тень от его фигуры прошла по стене, дрогнула, как рябь на воде. Он подошёл ближе. Сердце Карины застучало — глухо, настойчиво. Она не могла пошевелиться. Не от страха. От чего-то иного. Он притягивал, как магнит, как огонь, в который хочется сунуть ладони, чтобы обжечься и всё равно не пожалеть. — Кто ты?.. — выдохнула она, даже не услышав собственного голоса. Слова были лёгкими, как пар от дыхания, и мгновенно исчезли в воздухе. Он не ответил. Лишь мягко наклонил голову, как бы прислушиваясь. Его губы остались сложены в той же полуулыбке, но глаза потемнели — стали глубже, насыщеннее. Он сел рядом, на край кровати. Присутствие его было осязаемым — как запах, как вес. Карина чувствовала тепло его руки, хотя он не касался её. А потом — он приблизился. И поцеловал. Не резко. Не торопливо. Так, будто знал, как именно она мечтала быть поцелованной. Его губы были тёплыми, мягкими, будто из сна, но такими настоящими, что внутри неё что-то вспыхнуло. Вздрогнула каждая клетка. Он целовал её без давления, но с уверенностью, с тонкой нежностью, и Карина позволила себе раствориться. Не было мыслей, не было времени — был только этот миг. И странная волна ощущения, будто она знала его всю жизнь. Это был не такой поцелуй. Не как прежде — не неловкий, не быстрый, не пустой. В нём было всё: печаль, надежда, тепло, и что-то далёкое, как шорох травы в чужом лесу. Она закрыла глаза. Слёзы подступили к векам сами собой — не от грусти, от чего-то невозможного. Когда она снова открыла глаза, его уже не было. Лишь гирлянда тихо мигала на стене, и в комнате повисла тишина — вязкая, как мёд. А в груди осталось чувство, будто ей показали что-то важное… Что-то забытое. Или, может быть, только предстоящее. Раевская обвила его шею, и он, поцеловав её со страстью, бережно положил обратно на кровать. Он навис над девушкой, и на его губах играла лукавая улыбка. Глаза потемнели от желания. Парень начал медленно расстёгивать свою рубашку. Дыхание девушки остановилось, когда она смотрела на него. Его кожа была настолько идеальна, насколько она могла себе представить. От него было невозможно отвести взгляд. Он отбросил рубашку в сторону и снова поцеловал её. Его руки исследовали её тело, мастерски сняли с неё пижаму, оставив в одних трусиках. Юноша жадно впился в шею Карины, посасывая и целуя её. Она знала, что он собирается оставить засосы на ней, но было плевать. Она хотела быть его. Девушка провела руками вниз по его спине, пока он целовал её, пробираясь вниз, к ключицам и груди. Кожа горела в местах, где он прикасался. Она никогда не испытывала ничего подобного. Дыхание перехватило, когда он сорвал трусики. Холодный воздух опалил девичью кожу. Парень смотрел на Карину так, словно она была самым вкусным блюдом. Он поцеловал её бедра, оставляя на них следы, добрался до влажного места и ласково провел рукой. Карина закусила губы и застонала, когда он вошёл в неё пальцами. — Продолжай стонать, — его голос был грубым и соблазнительным. Мурашки побежали по коже, когда он вошёл пальцами ещё глубже, заставляя девушку извиваться. Она уже была готова кончить прямо сейчас. Его член упирался в неё. В какой-то момент он избавился от своей одежды, и она так сильно его хотела. Он взял её лицо в свои руки и, заставив смотреть в глаза, произнёс. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока я буду тебя трахать, — сказал он медленно, прежде чем его член вошёл в неё. Стоны разносились по комнате, когда он начал трахать Карину, быстро набирая темп. Его пальцы обхватили её шею. Девушка прижалась к нему, целуя. Руки изучали его тело. Она обнимала его шею, пальцы запутывались в его рыжих волосах. Он наращивал темп и трахал её всё быстрее и быстрее. Её руки гладили его спину. Раевская крепко сжимала его, царапая ногтями его нежную кожу. Казалось, он наслаждался этим, сладко постанывая. Они продолжали это так долго, что девушка почти умирала в его руках и оживала снова и снова. Парень придерживал её за ноги, вбиваясь с каждым толчком всё глубже. Сдерживаться больше не было сил, и Карина почувствовала, как сжала его член, когда волна оргазма накрыла её с головой. Он крепко сжал её ноги, придерживая бёдра, когда начал кончать. Они оба находились в экстазе, когда его пульсирующий член наполнил её. В эти мгновения ей казалось, что она абсолютно счастлива. В груди всё дышало светом, спокойствием и тихим восторгом. Казалось, время застыло, и внутри неё стало так тепло, будто весна пришла прямиком в её сердце. Её ладони были легки, губы — трепетны, мысли рассыпались, как лепестки. Но стоило ей открыть глаза — и мир разлетелся на осколки. Перед ней уже не было того юноши. Его лицо изменилось до неузнаваемости, словно кто-то дёрнул занавес с театральной маски. Рыжие волосы потемнели, спутались, стали грязно-медными и как будто влажными, будто он только что вылез из глубокой тьмы. Его прежние голубые глаза исчезли — на их месте горели янтарные, плотные, хищные, будто наполненные ядом. Эти глаза не смотрели, они пожирали. Улыбка осталась — но стала иной. До отвращения широкой, с неестественно растянутыми губами, она обнажала острые, белесые зубы, изогнутые как у хищника. Его руки почернели, словно обуглились отнутри. Из кончиков пальцев выросли когти — длинные, блестящие, зловещие. Он поднял одну из рук, будто собирался провести ими по её щеке. Ужас сдавил Карину. Она хотела закричать — и не могла. Дыхание сбилось, тело налилось тяжестью, сердце застучало, как бешеный барабан в племенном ритуале. Она была парализована — будто сон её больше не отпускал. Когда голос, наконец, вырвался наружу, это был не крик — это был вопль. Дикий, рваный, пронзительный, почти животный. Воздух в комнате задрожал. — КАРИНА! — подруги, проснувшись в панике, кинулись к ней. В комнату ворвался свет из коридора. Марина и Наташа босиком вбежали внутрь, с растрёпанными волосами, слипшимися от сна ресницами, перепуганные и озябшие. Карина сидела на кровати, сжавшись в комок, обхватив колени. Её трясло мелкой дрожью, будто в ней лопнули все струны, и теперь она звучала одной нотой — страхом. — Что случилось? — Марина присела к ней, обхватила за плечи. — Тебе приснилось что-то?.. Ты в порядке? Но Карина молчала. Вся истончённая, с побелевшими губами, она не могла объяснить, что только что видела. Потому что всё казалось слишком настоящим. Как будто он, этот жуткий гость, действительно был рядом. И по-прежнему смотрел откуда-то, из-за зеркала, из-под кровати, из самого сна. Она встала, шатаясь, и прошептала: — Я… воды… Кухня встретила её тишиной, только лампа над плитой тускло светила своим холодным светом. Карина шла, словно сквозь толщу воды, каждый шаг отдавался гулом в голове. Но не дойдя до кухни, она резко остановилась, согнувшись пополам. Боль. Острая, будто нож, вонзившийся ей в живот. Воздух вырвался сквозь зубы. Всё тело сложилось в судороге. — А-а… — её голос был хриплым, почти беззвучным. Она, цепляясь за стену, почти ползла до ванной. Ноги подкашивались, ладони дрожали. Когда она наконец добрела, упала на колени перед раковиной и плеснула в лицо ледяную воду. Вода капала с подбородка, а изнутри всё пылало. Было ощущение, что в ней что-то неправильное, чужое. Как будто что-то вошло с тем сном и не ушло. Она всмотрелась в своё отражение. В её лице не было ничего демонического — просто испуг. Бледная кожа, волосы прилипли ко лбу, зрачки расширены. Она дышала, как после бега. На лбу выступил пот, а губы посинели. Может, пицца?.. — мелькнула мысль. Но ведь подруги ели то же самое. И всё с ними в порядке. Карину знобило. Зубы стучали. Её бросало в жар и холод. Тело вело себя странно — будто ломалось изнутри. Она вернулась, шатаясь. Подруги, обеспокоенные, тут же подхватили её под руки. — Господи, ты ледяная… — Сейчас, сейчас, ложись. Я принесу плед. Дай подушку. Где у вас таблетки? Они заботились о ней, как могли — грели, поили, тихо успокаивали. Марина сидела у изголовья и держала её за руку. Наташа приносила чай, тёплый, сладкий, настоявшийся. В комнате пахло лимоном, мёдом и тревогой. — Не надо звонить родителям… — прошептала Карина, почти беззвучно. — Я… просто… усну — и всё пройдёт. Но внутри у неё было чувство, будто что-то не прошло. Что-то не ушло с тем сном. Что он остался. Где-то рядом. Просто… ждёт, когда она снова закроет глаза. Утро наступило бледным, безвкусным светом. Сквозь занавески пробивалась рассеянная, серовато-золотистая зимняя дымка — такая, какой бывает после снежной ночи, когда всё вокруг затихло и будто застыло в ожидании нового дня. Дом дышал сонной тишиной, нарушаемой только скрипом половиц и приглушённым шорохом ветра за окнами. Марина и Наташа встали раньше. Они уже выглядели немного более бодрыми, хоть и с усталыми глазами. Подошли к Карине — она лежала полубоком, завернувшись в одеяло почти с головой. Лицо бледное, губы чуть треснувшие, глаза еле открываются. Но жар спал. Дыхание стало ровнее. — Всё в порядке? — тихо спросила Наташа, осторожно касаясь плеча. Карина кивнула. Она чувствовала себя измотанной, как будто не спала вовсе. В теле была слабость — не как после болезни, а как после сильного, внутреннего потрясения, будто её ночью кто-то изнутри выворачивал наизнанку. Марина приложила ладонь ко лбу — проверила температуру. — Просто выспись, ладно? — сказала она мягко. — Мы уходим. Если что — звони. Часы показывали около девяти. Подруги оделись, прошлись по комнатам, собрали свои вещи, поставили на кухонный стол чай с мёдом и записку с сердцем в конце. Хлопнула входная дверь. Дом снова стал тихим. Настолько, что в ушах зазвенело. Карина ещё немного полежала, не в силах открыть глаза. Ощущения были странные. Мир казался слишком плотным — как будто воздух стал гуще, как кисель. Её не покидало чувство, что за ней кто-то наблюдает, хоть в комнате не было ни души. Лишь затихшая гирлянда, остывший чай на прикроватной тумбочке и едва слышное тиканье настенных часов. Вдруг она вспомнила. — Кот… — прохрипела Карина, почти удивлённо, и с усилием села. Она вспомнила, что не кормила его с самого вечера. Всё это забывалось на фоне того, что произошло ночью. Она встала, почувствовав, как под ногами качнулась земля — лёгкая волна слабости прошлась по телу. Голова гудела. Горло пересохло. В каждом движении было ощущение, будто она болеет давно, неделями. Карина спустила ноги на пол, надела тёплые носки и направилась в коридор, шепча: — Федя… Кис-кис… Но кота нигде не было. Ни у батареи, ни в зале, ни в прихожей. Она почувствовала лёгкое беспокойство. Обычно Федя сам мчался к ней при первом звуке открывающегося ящика с кормом. Теперь же он будто избегал её. Карина пошла на кухню. Там — пусто. Лишь тишина и холод от окна. Шторы чуть колыхались от сквозняка. — Котик? — голос её дрожал. Тут она заметила движение в тени под обеденным столом. Федя сидел, прижав уши, и смотрел на неё исподлобья. Глаза — огромные, круглые, настороженные. Шерсть на загривке приподнята. Он не шипел, но явно сторонился. Когда Карина протянула к нему руку, он соскользнул в сторону, обогнув её кругом, будто боялся прикасаться. Что с тобой?.. — Эй, это же я… — прошептала она. К горлу подкатил неприятный ком. Почему он так смотрит? Почему обходит стороной? Этот взгляд — как будто она стала другой. Карина попыталась не придавать значения. Возможно, он просто нервничает. Всё-таки вечер выдался неспокойный, а животные чувствуют атмосферу острее людей. Она потянулась к шкафчику — открыть коробку с кормом. Внутри — почти пусто. На дне лежало всего несколько крупинок, едва прикрывающих донышко. — Ну конечно… — выдохнула она. Придётся идти в магазин. Мысль о том, чтобы выйти на улицу, казалась невозможной. Всё тело протестовало — хотелось остаться, лечь обратно, укрыться с головой и больше не думать. Но надо. Коту нужна еда. Надо просто дойти и вернуться. С трудом одевшись — в свитер, тёплые джинсы, пальто, — она выглянула на улицу. Снег снова пошёл. Мелкий, колючий, как стеклянная пыль. Улицы были пусты, машины стояли, припорошенные снегом. Всё выглядело серым, как старый кадр из фильма: обесцвеченным, усталым. Даже воздух был каким-то тяжёлым. Карина шагнула на улицу, закрыв за собой дверь, и в груди сжалось. Было ощущение, будто она вышла в чужой мир. Мир, в котором что-то уже изменилось, необратимо. Карина шагала медленно, с усилием переставляя ноги по заснеженному тротуару. Снег впивался в лицо ледяными иголками, за шиворот проникал морозный ветер, и от него скручивало плечи. Всё вокруг казалось каким-то блеклым, приглушённым, словно покрытым сероватой пеленой. Мир будто смотрел на неё сквозь промёрзшее оконное стекло. Девушка держалась из последних сил. Голова кружилась, живот ещё побаливал, но слабее. Всё, чего ей хотелось, — просто дойти до магазина, купить корм, вернуться домой и больше не выходить. В этот момент из переулка вышла бабушка с их улицы — низкая, сутулая, в вязаном розовом берете и с двумя тканевыми сумками, обвисшими от тяжести. Карина помнила её — та раньше жила в доме через два квартала, у неё был белый кот и пахло мятой из окон. — Каринушка… солнышко… — обратилась старушка дрожащим, сиплым голосом. — Помоги донести до остановки, я уже не могу… Карина, чуть помедлив, кивнула. Было бы жестоко отказать. Тем более остановка как раз по пути. Она забрала одну из сумок и пошла рядом, с трудом фокусируясь на словах бабушки — та что-то бормотала себе под нос, вроде как жаловалась на погоду, на давление, на то, как быстро время бежит. Но в какой-то момент Карина замедлила шаг. Сумки в руках не было. Точнее, она её чувствовала, но взглянув вниз, увидела пустые пальцы. Пустые. Не было никакой тяжести. Ни лямки, ни веса — ничего. Она резко обернулась на бабушку. И вздрогнула. Старушка шла чуть позади, опираясь на воображаемую палочку. И на лице — размазанная кровь, густая, тёмная, как вишнёвое варенье. Стекает по щеке, капает на ворот пальто. Глаза — пустые, проваленные, как две тени. Она смотрела прямо на Карину, и улыбалась. Зубы, как осколки стекла, обнажились в этой страшной, неправильной улыбке. У Карина подогнулись ноги. Воздух сжался в груди, и всё внутри неё закричало. Она открыла рот — вот-вот закричит — как вдруг: — Привет, Карин! Знакомый голос. Парень из соседнего дома. Высокий, в капюшоне, с рюкзаком. Он прошёл мимо, едва взглянув, но его голос — реальный, твёрдый, настоящий — как ножницами разрезал ткань видения. В одно мгновение всё исчезло. Никакой бабушки рядом не было. Карина стояла посреди тротуара одна, с пустыми руками. Под ногами — утоптанный снег, тёмные следы, ветер, машины. Ничего сверхъестественного. Только её сдавленная грудь, дрожащие пальцы и холодный пот на виске. Она сделала шаг назад. Мир слегка поплыл. Сердце стучало где-то в горле. Карина попыталась дышать ровно, будто этим можно было прогнать увиденное. Но как? Как?! Эта бабушка… ведь она умерла. Год назад. Она помнила. Похороны были летом. Её даже отпевали в церкви. Девушка побрела дальше, глядя под ноги, словно мир вокруг стал зыбким, ненадёжным. Люди шли мимо, и вдруг она заметила, что каждый второй задерживает на ней взгляд. Не просто смотрит — всматривается, прищуривается, оглядывается. Словно узнаёт. Словно чувствует что-то не то. Один мужчина даже перешёл на другую сторону улицы. Карина шла всё быстрее. И вдруг… Из-за поворота, словно из ничего, возник он. Тот самый парень из сна. Рыжие волосы, голубые глаза, чёрные брюки и белая рубашка. Только на этот раз он был в тёплой куртке и тёмном шарфе. Улыбался. Не той хищной, пугающей улыбкой из сна, а мягко, будто с облегчением. — Я искал тебя, — сказал он. — Всё хорошо? Карина хотела что-то ответить, но вместо этого просто шагнула к нему и обняла. И снова — спокойствие. Его объятия были тёплыми, настоящими. В них не было ни страха, ни холода, ни боли. Будто всё, что случилось ранее, растворилось. Она не спросила ничего — ни о бабушке, ни о сне, ни о странных взглядах прохожих. Они просто пошли вместе в магазин, как обычные люди. Купили корм, шли по дороге обратно. Он молчал, но его молчание было утешающе цельным. Казалось, что с ним — она под защитой. И вот — они подошли к дому. Он задержался на пороге. Она не хотела прощаться. Хотела остаться в этом ощущении спокойствия. — Спасибо… — прошептала она. Он только кивнул. Она потянулась, легко, неуверенно, и поцеловала его. Их губы едва коснулись — и внезапно из её живота взорвалась жгучая, разрывающая боль. Карина зажмурилась, охнув, спотыкаясь. Всё покатилось в темноту. В ушах звенело. Её тело будто проваливалось в вязкую пустоту. Перед тем как окончательно отключиться, она увидела его — того самого, ночного. С янтарными глазами. С черными руками. Он снова улыбался. Карина резко открыла глаза. Свет. Потолок. Знакомый. Комната. Её. Голова липкая от пота. Подушка влажная. Руки дрожат. Но боли больше нет. В груди — только глухое, паническое эхо. Сон. Это был сон. За дверью тихо мяукнул кот. — Федя… — прохрипела она, и в голосе звучала благодарность. Он есть. Он настоящий. Девушка вытерла лицо о край одеяла и попыталась встать. Всё остальное можно будет обдумать потом. На кухне было тихо. Даже слишком. Не слышно ни шума улицы, ни шума в трубах, ни кошачьих шагов. Карина стояла босиком на холодной плитке, кутаясь в свой домашний свитер, и смотрела на стол. В слабом утреннем свете из окна поверхность казалась почти белой. На ней лежали две пачки корма. Старая, расплющенная, вымазанная крошками. И новая — абсолютно точно из магазина. Та самая, которую она держала в руках. В тонкой серой упаковке, с оранжевыми буквами и мягким изгибом, где её пальцы немного примяли картон. Карина выдохнула и потянулась к ней — только дотронулась пальцами — как вдруг всё вокруг зашевелилось. Не физически, а ощущением. Пространство сдвинулось, как будто она оказалась под водой. Предметы расплылись. Свет из окна померк. Голова закружилась. Звон в ушах поднялся, как пожарная сирена. Не просто шум — а давящий, живой гул, проникающий в череп, в глаза, в кости. Он вибрировал внутри черепа. Мир стал невыносимо ярким и глухим одновременно. Карина зажмурилась, отпрянула от стола, но в следующий момент — всё исчезло. Мгновенно. Резко. Как будто кто-то нажал кнопку «выкл.». Только слабая тошнота осталась во рту, и дрожь в пальцах. Она стояла, прижав руки к груди. Грудная клетка быстро ходила вверх-вниз, как у загнанного зверька. В этот момент она поняла: Это всё было на самом деле. Не сон. Она действительно ходила в магазин, целовала его, падала. Карина метнулась в комнату, села за ноутбук, закуталась в плед и начала лихорадочно печатать. «Мистика после гадания» «После ритуала снятся странные сны» «Призрак парня, сон или реальность» «Ритуал на любовь последствия» «Плохое самочувствие, кто-то приходит во сне» Каждый результат вёл к новым историям. Форумы, сообщения, записи в блогах. Все они рассказывали примерно одно и то же — о чем-то, что приходит по ночам, вызывает слабость, головные боли, галлюцинации. Один термин мелькал чаще других: Инкуб. Карина долго не могла поверить, но всё сходилось. Даже слишком. Это не просто фигура речи. Это не образ. Это существо. Сущность. Демон, который приходит к девушке, когда она сама его пустила. «Во время любовного гадания, особенно если не было защиты, может открыться канал. Если ты не закрыла его правильно — сущность может пройти. Она принимает облик желаемого. Кормится твоей энергией. Начинается с лёгкости, влюблённости. Затем — сонливость. Затем — болезнь. Потом — смерть.» У Карины затекли пальцы на клавиатуре. Она убрала руки, уставилась в экран. Значит, это она. Она его пустила. Во время гадания. Она была с подругами, они просто хотели немного поиграть… Как это могло обернуться таким? На лице проступил холодный пот. Мир казался огромным и враждебным. Дом — больше не уютным. Даже зеркала пугали: в каждом отражении ей казалось, что там что-то стоит чуть позади, вне фокуса. Она включила телефон. Связь прыгала — одна палочка, потом ноль, потом снова одна. Родители не брали трубку. Или не доходило. Или… Карина закрыла ноутбук. Всё. Довольно. Никакие форумы не дадут ей того, что нужно. Она встала. Сделала круг по комнате, словно в поиске выхода. И тут вспомнила — в группе города кто-то писал про гадалку. Настоящую. Анастасия. Полчаса поиска в паблике — и вот она: «Анастасия, потомственная ведунья. Не берёт денег. Только продукты. Не ко всем идёт на контакт. Сильная. Может и помочь, и наказать. Адрес в личку.» Карина написала сразу. Через десять минут пришёл ответ. Простой адрес. Без приветствия. Девушка долго сидела, вглядываясь в экран, ощущая, как сердце медленно выстукивает тревожный марш. Всё внутри подсказывало: там может быть страшнее, чем дома. Но сидеть здесь — это медленно умирать. Она собрала всё, что могла. Завязала волосы, натянула джинсы, куртку, шарф. Уложила в рюкзак пачку макарон и банку сгущёнки — продукты, как плату. Перед выходом на мгновение задержалась у зеркала в коридоре. Отражение смотрело обратно слишком внимательно. Лицо было бледным, глаза тусклыми. Но — живое. Она выдохнула и шагнула за дверь. Дом стоял на отшибе, как будто сам город боялся подходить к нему близко. Пятиэтажка, с облупленными балконами и щербатой лепниной на торцах, выглядела как нечто оставленное временем. За ней начиналась трасса — широкая, пустая, уходящая в туманный горизонт, где редкие машины гудели, словно чужие звери. Воздух был тусклым, серо-голубым, с запахом сырости и бензина. Карина зашла в подъезд, минуя грязную плитку, и поднималась по тёмной лестнице, где тускло мигала одна-единственная лампочка. Ступени были в пыли, на перилах паутина. Откуда-то снизу пахло мокрой землёй и старой кошачьей мочой. Квартира была на четвёртом. Девушка постояла немного, потом позвонила. В ответ — тишина. Только далёкий скрип трубы и шаги на лестничной клетке этажом выше. Она уже хотела нажать снова, как вдруг дверь беззвучно открылась. На пороге стояла рыжеволосая девушка. Волосы — густые, тяжёлые, огненные, будто живые. Прямо как у той, что давно ушла из жизни Карины, оставив после себя шрам. Рыжие волосы у Карины вызывали что-то похожее на тоску, страх и укол в сердце. Но эта девушка не говорила ничего. Лишь взгляд — пронзающий, настороженный, словно уже знал всё до мельчайших деталей. Карину позвали жестом, без лишних слов. — Куда пакет поставить? — прошептала она, глядя на носки своих ботинок. — Туда ставь, — ответила Анастасия и махнула рукой на угол у стены, где стояли какие-то тряпичные сумки и банка с сушёной лавандой. — Спасибо. Внутри было тихо. Комната небольшая, и всё в ней казалось густым. Шторы плотно закрыты, дневной свет почти не проникал. Множество свечей — толстые, капающие, в стеклянных и глиняных подсвечниках — горели с лёгким потрескиванием. От них шёл аромат мёда, воска, полыни и чего-то ещё — землистого, тёплого, тревожного. На полках — книги без названий, какие-то кожаные тетради, свёртки, травы, ножи с чёрными рукоятями, чаша с пеплом, череп маленького животного. Всё это не казалось театром — всё было реальным. Живым. Проверенным временем. Карину усадили на деревянный стул посреди комнаты. Он слегка поскрипывал под ней, и сквозь тонкую ткань джинс чувствовалась прохлада древесины. Анастасия села напротив, не отводя взгляда. И вдруг взяла Карину за руку. Пальцы у неё были ледяные, но крепкие. Она вглядывалась прямо в глаза, и Карина не выдержала — почувствовала ужас, как будто оказалась полностью раздета перед чем-то древним и могучим. — Инкуб — это паразит, — сказала она, уходя в другую комнату. — Ты правильно сделала, что пришла. Если бы ещё день-два — он бы начал забирать тебя по частям. Вернувшись, она надела чёрную рубашку с вышивкой на рукавах, зажгла новые свечи и вынула из сундука мешочек с белым мелом. — Сейчас будем вытаскивать его. Карину снова посадили, на этот раз — в центр круга, который Анастасия нарисовала быстрыми движениями, не глядя. Мел поскрипывал, словно нож по стеклу. Затем рядом были поставлены четыре свечи — по сторонам света. — Вспомни его, — сказала она. — Вспомни всё. Карина зажмурилась. Хотелось сбежать. Уйти. Но она осталась. Перед глазами всплывали баня, вечер, страх, звон, а потом — он. Красивый, как во сне. Его прикосновения. Близость. И ужас, который пришёл после. Тем временем гадалка шла по кругу, шепча слова на незнакомом языке. Голос у неё был низкий, густой, как в колоколе. Затем она достала пучок серой полыни, подожгла его от свечи. Дым поднимался медленно, закручиваясь в странные формы. Запах был резкий, терпкий, заставлял глаза слезиться. Карине казалось, что с каждым кругом дым тянет из неё что-то невидимое, чужое. Настя обрызгала её святой водой. Она была холодной, как лёд, и, попав на кожу, вызывала дрожь, словно от ожога. Вода капала с подбородка и стекала за ворот. Потом — резкий оклик на непонятном языке. В тот же миг одна из свечей погасла. Настя затаила дыхание, сжала руки, а потом с хриплым стоном швырнула остатки полыни в чашу с водой. Тишина. — Всё, — сказала она, тяжело выдыхая. Лицо побледнело, губы стали бледно-синими. Она опустилась на край кровати и некоторое время просто сидела, не моргая. Карина всё ещё находилась в лёгком трансе. Тело стало словно легче. Голова — яснее. Сердце билось тихо, спокойно. Боли в животе не было. Впервые за последние дни она не чувствовала угрозы. Анастасия встала, достала из коробочки небольшой камешек — прозрачный, чуть фиолетовый, с холодным отблеском. — Это аметист. Положишь под подушку. Три ночи — читай молитву, я тебе сейчас дам текст. Это не защита, это восстановление. Остальное — в твоих руках. Не зови больше никого. Карина сжала камень в ладони. Он был гладкий, будто тёплый. Словно действительно дышал. Она поблагодарила гадалку, потом ещё раз. И ещё. В груди — щемящее чувство облегчения. За дверью снова встретила холодный, пустой подъезд, но он уже не казался страшным. Дома она долго смотрела на своё отражение — спокойное, живое. Убрала квартиру, расставила чистые кружки, вытерла подоконник, покормила кота. Всё было — наконец-то — на своих местах. Под подушку лег камень. Молитва была записана на листке. Карина легла и впервые за долгое время уснула глубоко и без снов.