tie me up with your hands.

      — Вещь, я искренне не понимаю, с чего ты вообще взял, что мне нравится Уэнсдей! — Энид краснеет, возмущённо прячет лицо в очередной розовый свитер и ловит себя на мысли о том, что отчасти информация, донесенная до нее на азбуке Морзе, имеет смысл, — В любом случае, я только рассталась с парнем и всё еще не готова вступать в новые отношения.

//

      — Йоко, и ты туда же! Никакой поддержки. Весь мир считает Уэнсдей идеальной парой. Почему все считают нужным сказать мне о симпатии, которой не существует? — Энид прикрывает ладонью рот, судорожно качая головой, — Безусловно, мне симпатична Уэнсдей, но лишь как подруга, не более. Хватит мне докучать.       — Не переживай, Энид. Уэнсдей обязательно найдет способ доказать тебе обратное, а после избавится от любого, в кого ты ткнешь пальцем, — и от уверенности в голосе Йоко становится не по себе.       Доказательства Уэнсдей — штука смертельно опасная и крайне сомнительная.

//

      — Энид, мне помнится, что ты несколько тысяч раз зарекалась о нашей дружбе. Те слова ещё актуальны? — Уэнсдей смотрит на свою соседку чуть более живым взглядом, чем обычно.       Энид нервно сглатывает: хорошие разговоры однозначно не начинаются подобным образом. Уэнсдей слишком самодостаточная личность, вряд ли нуждающаяся в чьей-либо поддержке.       — Конечно, Уэнсдей, все мои слова в силе. Мы ведь и правда подруги, — едва ли уверенно отвечает Энид, делая незаметный шаг назад, чтобы исключить вероятность внезапной атаки, — Тебе нужна какая-то помощь? — с опаской вопрошая, Энид тревожно переступает с ноги на ногу.       Выражение лица Уэнсдей ещё менее читаемо, чем обычно; сердце в грудной клетке Энид набирает обороты.       — Да. Какое-то время назад у меня было хобби, связанное с различными видами узлов. Будет неплохо, если ты сможешь помочь мне освежить память, — Энид не до конца понимает необходимость собственного участия, но безропотно соглашается. Предложение Уэнсдей звучало как интересное задание для скаутов, а к их числу Энид относилась долгое время.       Правда, тональность не такая бодрая, но даже это не мешало предвкушать предстоящее веселье.       Безусловно, Уэнсдей в очередной раз решила предпринять попытку донести до Энид, частично страдающей после расставания с Аяксом, осознание её собственной ориентации, в которой не было ровным счётом ничего постыдного.       Быть Уэнсдей-сексуалкой вполне нормально.       Об этом Энид мог сказать и Тайлер, и Ксавье, и, может, половина академии; пока они разумно воздерживались.       — Конечно, я всегда с радостью составлю тебе компанию, ты знаешь. Особенно если это не предполагает никаких жертв, — Уэнсдей кивает почти с благодарностью, пока Энид буквально виляет хвостом.       Наконец-то их с Уэнсдей отношения становятся более близкими и теплыми; перепалки из-за невесомых причин должны безвозвратно исчезнуть, уступая место терпению и пониманию.       По крайней мере, так казалось Энид до тех пор, пока Уэнсдей не завязала ей глаза, отводя в неизвестном направлении.

Все приключения ведь начинаются подобным образом, да?

                  

      Уэнсдей же с трепетом коллекционировала игрушки для паровой гильотины, и упустить столь ценный трофей из виду, не обезглавить его и не посадить пылиться на полку она просто не могла. Несмотря на свою волчью натуру, Энид была той ещё куколкой.

//

      Да, Энид безусловно чуяла, как меняется привычный запах книг, которым пропитаны стены Невермора, на природную свежесть, после смешивается со свежей побелкой, вызывая раздражение слизистой и тошноту.       Но ведь Уэнсдей — подруга, и доверие ей вполне оправдано.       Вскоре снова становится тепло. Рецепторы улавливают лёгкие нотки лаванды в воздухе, и Энид широко улыбается, успокоенная тем, что не ошиблась.       Дальше всё происходит невероятно быстро из-за того, что Энид лишена зрения и, как следствие, возможности ориентироваться в пространстве; Уэнсдей все-таки чертовски хороша, когда дело касается внезапных нападений.       Энид оказывается резко прижата к чему-то спиной, её руки ноют от стягивающего ощущения. Вскоре глаза развязаны затеявшей все это Уэнсдей, и Энид выглядит напуганной, но лишь до тех пор, пока не видит умиротворенности карих глаз.       — Объяснишь, что это значит? — Энид чуть дёргает руками и пытается перерезать верёвку выпущенными когтями; Уэнсдей вполне ожидаемо предусмотрительна, и потому закрепила узлы приблизительно на середине предплечья, чтобы невозможно было избавиться от них подобным образом.        — Спокойно. Я ведь говорила, что мне нужна будет помощь, — Уэнсдей вполне нейтрально жмёт плечами, распутывая узел на другой верёвке. Энид старается вжаться в столб, слиться с ним и познать дзен.

      Уэнсдей хорошая.

      Да, лишь где-то на глубине отсутствующей души, и в убеждениях Энид, оказавшейся в безвыходной ситуации.

Уэнсдей не хочет причинить ей боль.

      Руки, распределяющие верёвку по телу, делают всё приятно и почти осторожно, от чужих прикосновений кожа горит даже сквозь плотный слой одежды. Энид почти не нервничает по поводу происходящего.

      Уэнсдей обязательно остановится.

      Правда, захочет ли этого Энид через пару минут, или придётся скулежом умолять о продолжении?       Ладно, ради такого Энид даже готова встать на колени.       Уэнсдей обхватывает Энид где-то за талией, склоняется ближе и почти дышит в оголенную шею, на которой судорожно пульсирует венка. Уэнсдей делает узел туже, замысловато перекидывает верёвки и ведёт пальцами вдоль чужого плеча, немного сжимая его.       — Я не думала, что помогать — значит стать моделью для твоих экспериментов, — Энид старается звучать как можно тверже, но ноги от действий Уэнсдей у неё слабеют и становятся ватными. Внизу живота против воли самой Энид завязывается тугой узел возбуждения.       — Скажешь, что тебе не нравится? — изображая фальшивое сочувствие на лице, Уэнсдей чуть приподнимает брови. Энид резко и без раздумий кивает, но Уэнсдей заводит свою ногу между её бёдер, задирая ещё выше и без того короткую юбку, — Милая, ты можешь обмануть меня, но не своё тело, — сильнее надавливая на промежность, Уэнсдей срывает с губ, пахнущих клубничной сладостью бренного дня, первый стон.       Для человека, которому не нравится, было бы совершенно странно прогибаться, изнывая, тянуться навстречу ледяным рукам. В этом случае Энид снова оказывается странной.       Уэнсдей делает шаг назад, чуть кусает губу, оценивающе окидывая новый узел коротким взглядом. Ткань бежевой блузки под ним некрасиво смялась, и внутренний эстет Уэнсдей был явно не удовлетворен проделанной работой.       Отходя на пару секунд и возвращаясь уже с ножницами, Уэнсдей видит испуганное лицо Энид.       Уэнсдей понимает, что это не последний микроинсульт Энид на сегодня.       — Что ты собираешься делать? — чуть проводя языком по пересохшим губам, спрашивает Энид, невинно хлопая своими длинными ресницами.       — Убью тебя, конечно же. Легче практиковаться, когда нет сопротивления, — Уэнсдей видит, как в голубых глазах появляются горькие слезы, градом готовые литься по побледневшим от страха щекам.       — Я вовсе не против, Уэнсдей, делай что хочешь, — тихо шепчет Энид, с опаской поглядывая на ножницы, — Только оставь меня живой, пожалуйста.       Уэнсдей усмехается.       Уэнсдей подходит ближе, оттягивая рубашку, и Энид жмурится, через пару секунд чувствуя, как металл холодит кожу. Но боли на удивление нет; появляется лишь лёгкая прохлада, бегущая вверх вдоль позвоночника.       Энид распахивает глаза. Уэнсдей держит в руках остатки от её шёлковой рубашки, и отчего-то Энид не испытывает стыда, находясь перед Уэнсдей в бюстгальтере и юбке.       Энид заинтересована в природе собственных ощущений и с нетерпением ждёт продолжения.       — Я куплю тебе новую, — обещает Уэнсдей, вновь затягивая узел в районе пупка, — А теперь просто будь хорошей девочкой, Энид, — проводя ладонь под верёвки и оглаживая мягкую кожу, чтобы проверить, не слишком ли плотно прилегают узлы, Уэнсдей слышит шумный вдох.       Уэнсдей хищно улыбается; Энид, разумеется, этого не видит. Её глаза прикрыты, веки тревожно подрагивают в нетерпении.       Уэнсдей оплетает её тело замысловатыми узорами, почти создавая кружево. Такое же кружево вьётся у Энид в желудке, волнами распространяя по телу приступ горячки.       Энид скулит и просит Уэнсдей о поощрении после завершения связывания. Энид нуждается в ласке — или жёсткой настойчивости — и Уэнсдей не намерена отказывать.       За отличное поведение щеночек должен получить награду.       Уэнсдей касается губами — сначала томительно и медленно в районе шеи, позже напористо и с завидным рвением, разбрасывая поцелуи в ложбинке между грудьми Энид, всё ещё покрытой полупрозрачной тканью белья.       Энид не дышит.       Энид чувствует, что вот-вот взорвётся от количества новых ощущений и эмоций, переполняющих её нутро.       Уэнсдей одной ладонью давит на шею Энид, заставляя задыхаться ещё сильнее, а другой пробирается под бельё, царапает нежную кожу возле ареола соска.       С губ Энид слетает громкий, уверенный стон, эхом растекающийся по стенам. Энид не может ничего сделать, но впервые не пугается от этого. Руки Уэнсдей уверенно держат ситуацию под контролем. А ещё грудь Энид, и от этого она сходит с ума.       Уэнсдей действует уверенно. Уэнсдей тянет верёвки туже, но развязывает Энид руки, потому что желает чувствовать степень изнывания Энид на своём теле.       — Скажи мне, чего ты хочешь, — Уэнсдей проводит языком вниз, обходя узлы, пальцами сжимая бледную кожу. На спине Энид точно останутся красные полосы, но это не так страшно.       Энид нетерпеливо ерзает бёдрами, ещё больше увеличивая напряжение, туго засевшее где-то между её ног.       — Тебя, — Энид говорит сдавленно не из-за того, что её тело перетянуто. Голос становится сиплым и низким от возбуждения, Энид перестаёт контролировать происходящее.       — Конкретнее, — продолжает давление Уэнсдей, оставляя под грудью ярко-алый след. Энид прижимает ладонями её голову ближе, желая получать укусы с новой силой.       — Внутри меня, — уточняет Энид, жалостливо заглядывая в чужие глаза. Снова ловит себя на мысли о том, что кислорода в помещении до ужаса не хватает.       — Хорошая девочка, — кивает с одобрением Уэнсдей, принимаясь за продолжение начатого.       Уэнсдей с её чертовым синдромом отличницы даже трахается идеально; Энид готова кончить от одного лишь вида Уэнсдей, стоящей перед ней на коленях и бесстыдно задирающей её юбку.       Уэнсдей пробирается под юбку, царапает бёдра с внешней стороны, пускает по тонким колготкам затяжки, медленно стягивая их ниже. Колени начинают отдавать лёгким гудением: все-таки, деревянный пол её убежища был идеален для подобных развлечений.       Энид бесстыдно раздвигает ноги настолько, насколько позволяют верёвки. Разум затуманило концентрацией каких-то головокружительных гормонов; Энид впервые верит в существование периода обострения подростковых желаний.       В её случае у этого периода даже есть конкретное имя.       Уэнсдей пробегает кончиками пальцев по внутренним сторонам бёдер, и Энид в целом рада, что привязана к какому-то столбу. В противном случае от силы дрожи в ногах она просто упала бы на пол.       Уэнсдей едва касается пальцами кружевного белья. Его вовсе не плотный материал ощущается довольно влажным, и довольная ухмылка скользит на плотно сомкнутые губы.       Энид кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не издавать слишком громких звуков, и пытается сильнее прижаться промежностью к прохладной ладони, создающей ужасно приятное ощущение из-за контраста температур.       Уэнсдей наслаждается каждым прикосновением, Уэнсдей впитывает каждый звук, Уэнсдей стремительно теряет голову от каждого обращения по имени.       Энид клянётся, что съест Уэнсдей как только окажется на свободе.       Энид ненавидит эту медлительность, ощущает недостаток рук на своём теле, и поэтому своими ладонями накрывает грудь, сжимая её до появления приятной боли.       — Скорее, — Энид почти рычит, но Уэнсдей не из тех, кто легко поддаётся на провокации.       Уэнсдей неторопливо отправляет нижнее бельё вслед за испорченными колготками, начинает целовать от колена вверх, и Энид практически висит на верёвках, пальцами судорожно сжимая чужие плечи.       Энид резко прижимает Уэнсдей за голову к месту сосредоточения всех своих грязных желаний.       Энид больше не может ждать ни при каких обстоятельствах.       Уэнсдей смягчается, видя недомогание Энид от перевозбуждения.       Уэнсдей томительно долго ведёт языком, собирая влагу; ощущение чуть мускатной горькости на кончике языка неожиданно противопоставлено приторному образу.       Энид ослабляет хватку и возвращает одну ладонь на грудь, пальцами сжимая затвердевший сосок. Уэнсдей закидывает её ногу себе на плечо для большего удобства.       Пальцы плавно скользят по обилию смазки. Энид дышит так шумно и часто, что тишина помещения заполняется тёплым воздухом.       Уэнсдей словно нарочно ускоряет движение языком, при этом едва входя в Энид пальцами. Разница между этими скоростями вызывает тысячу новых, необъяснимо сильных волн, приближающих наступление удовлетворения.       — Уэнсдей, — робкий шёпот, смешанный с неприличным стоном, бьёт по чувствительным ушам в самом приятном смысле этого.       Уэнсдей чувствует, как по её коже пробегает ворох мурашек, направляющихся к низу живота.       Уэнсдей замедляется, обводит языком клитор, но движения пальцев неожиданно становятся резкими настолько, что Энид ловит ощущение, словно эти толчки выбивают из неё те ничтожные остатки воздуха, что ещё остались в альвеолах.       — Уэнсдей, я сейчас… — и снова ужасное ощущение, от способности чувствовать которое Уэнсдей зареклась при рождении.

Чёрное сердечко сжимается в судороге.

      — Я чувствую, — на короткое мгновение прерываясь, Уэнсдей лишает Энид необходимости работать ртом (пока), погружая её в глубокую пучину блаженства.       Энид благодарна, потому что мысли заплетаются, а язык не слушается. Или наоборот.       Перед глазами от величины получаемого удовольствия всё плывёт.       Еще пара резких толчков, и Уэнсдей чувствует, как Энид обмякает. Чуть придерживая её, Уэнсдей демонстративно собирает с пальцев языком остатки влаги, вгоняя ещё не отошедшую от оргазма Энид в краску.       — Тебе больше идет так, — говорит Уэнсдей, окидывая Энид протяжным оценивающим взглядом.       Когда возбуждение немного отходит, уступая место голосу разума, Энид пытается освободиться. Уэнсдей с любопытством ожидает её дальнейшие действия.       — Думаешь, мне стоит в таком наряде явиться в класс завтра? — провоцирует Энид, оглядываясь в поисках спасения.       Дотягиваясь до лежащих неподалёку ножниц, Энид быстро выбирается из плена совершенно нечестным путем и делает пару шагов к Уэнсдей, обхватывая ладонями её шею.       — Это были мои любимые, — с неким презрением говорит Уэнсдей, игнорируя ответ Энид на предыдущую реплику, но при этом оплетая руками чужие запястья.       — Это тоже было моим любимым, — кивая в сторону уничтоженной безжалостно рубашки и колготок, Энид забавно морщит нос в шутливой игривости.       — Купим новые, — в один голос находят компромисс девушки, оставаясь при этом в равных условиях.       Энид делает ещё шаг, чуть толкает Уэнсдей, заставляя опуститься в кресло, а сама усаживается на ее колени.       Энид быстро склоняется, соединяя их губы в глубоком и влажном до неприличия поцелуе; Уэнсдей чувствует, как замершее в груди сердце неожиданно поддаётся трепету.       Стоит признать, что это не было столь противно, как ожидалось.       — Тебе не хватило? — со сбитым дыханием интересуется Уэнсдей, когда Энид стягивает с неё свитер, покрывая открывшуюся бледность кожи бессчетным количеством укусов.       — У оборотней с этим бывают некие проблемы, — отмазываясь, Энид придумывает на ходу, чтобы не признавать своих истинных желаний, — Одного раза редко бывает достаточно.       Уэнсдей ловит себя на том, что вовсе не хочет сопротивляться.       Уэнсдей делает глубокий вдох и прогибается в спине, когда Энид теряет контроль и слишком сильно прикусывает её ключицу.       Энид ощущает на языке металлический привкус, но в этот раз он её не пугает.       Странно заводится и Уэнсдей, когда маленькую каплю крови Энид безропотно слизывает языком, оставляя на месте укуса извиняющийся поцелуй.       Уэнсдей закрывает глаза, впервые не боясь бесповоротно довериться кому-то.       Горячие поцелуи яркими вспышками отзываются по каждому сантиметру её тела, руки Энид блуждают везде, где не следовало бы, доставляя мириады желанного наслаждения.       Под ребром, на груди, внизу живота. Уэнсдей кусает губу, сильно сжимая обивку кресла.       Энид более снисходительна.       Видя ту негу, с которой Уэнсдей принимает её щедрые ласки, она быстро освобождает девушку от остатков одежды, сползает с кресла на пол, на секунду замирая.       Уэнсдей не меньше нравилось происходящее, это можно было понять по бурной реакции тела.       Минута молчания затягивается, и Уэнсдей, не понимая, с чем там столкнулась Энид, взывает к её совести.       — Да черт бы тебя побрал, Синклер, не останавливайся! — окончательно севшим, невыносимо хриплым голосом приказывает Уэнсдей, путая пальцы в коротких волосах и чуть их натягивая, — Или мне придётся тебя наказать, — более грудным тембром угрожает Уэнсдей, и Энид верит правдивости этих слов, ощущая новую волну возбуждения от смены тональности.       Энид всегда верит угрозам Уэнсдей, потому что проверять их обычно не хочется, но в этот раз всё было немного иначе.       Энид быстро вводит пальцы, поднимается к груди Уэнсдей и языком обводит сосок, вновь прикусывая. Уэнсдей издаёт сдавленный стон, второй рукой хватается за чужую спину с такой силой, что Энид лишь протестующе мычит, не желая отрываться.       Толчки резкие и совершенно бессистемные, Энид меняет темп и угол согласно своим внутренним ощущениям, и чувствует, что Уэнсдей, привыкшей к порядку во всем, этот хаос ужасно нравится.       Уэнсдей неожиданно давит Энид на голову, призывая спуститься от груди ниже.       Энид не совсем доходчива, и поэтому оставляет поцелуй в ложбинке, недалеко от свежего засоса, отдающего цветом алого захода солнца.       — Вниз. Сейчас же, — снова требования, и Энид даже не пытается сопротивляться.       Энид стремительно спускается, проводит языком, но в отличие от Уэнсдей сохраняет быстрый темп; чувствуя, как мышцы Уэнсдей обхватывают её пальцы, Энид набирает скорость и добавляет в размеренные движения резкости.       По телу Уэнсдей проходится судорога, и она расслабленно выдыхает, с крошечным количеством трепета произнося имя светловолосого кошмара.       Лучшего кошмара, которому доводилось с ней случиться за всю жизнь.       Энид широко улыбается, поднимаясь к умиротворенному лицу, оставляет на подрагивающих веках несколько коротких поцелуев.       Уэнсдей позволяет ей этот короткий порыв нежностей в качестве поощрения за хорошо проделанную работу.       — И все-таки, они были правы, — утверждает Энид, удобнее устраиваясь на коленях Уэнсдей. Ощущение возникшего уюта склоняли ко сну даже в столь неподходящее время.       Уэнсдей самодовольно улыбается, мгновенно притягивая Энид для следующего поцелуя, чтобы сбить с себя эту повышенную чувствительность.       Иногда доказательства Уэнсдей Аддамс бывают на удивление хороши.