Первый снег

      — Ликси! Ликси! Смотри, смотри скорее!       Увидев белые хлопья, мягко оседающие на еще не белую землю, девушка, кажется, даже подлетела на месте, как крохотная феечка. Она хлопнула в ладоши, совсем как маленький ребенок, коим и являлась в душе, и побежала от большого окна в гостиной в сторону лестницы. Взлетев по ступенькам на второй этаж, маленькая недо-фея поправила оборки своего нежно-розового платья с шоколадными вставками и, постаравшись придать своему личику максимально спокойный вид, постучала в дубовую дверь, на которой были вырезаны и выструганы орнаменты листьев и лиан. Спустя пары минут настойчивого стука дверь распахнулась с небольшим скрипом и явила взору девушки молодого юношу с отпечатком бессонной ночи в виде небольших кругов под глазами.       — Что такое, Ливс? Ты меня разбудила.       — Тот факт, что ты снова читал всю ночь вместо того, чтобы спать в обнимку с подушкой, не дает тебе права игнорировать первый снег, братец.       Девушка сказала это с такой невероятной серьезностью, что, честно признаться, Ликс даже немного испугался. Но когда сонные облака в его черепной коробке развеялись, а до мозгового замка дошел смысл сказанных его близняшкой слов, на лице парня выразилось удивление с посыпкой из радости. Он бросил один взгляд на девушку и, как маленький олененок, побежал вниз к большому окну. Оливия, лишь хмыкнув, сняла с лица маску серьезности и, вновь став той самой крохотной феечкой, полетела вслед за братом. Юноша и девушка, припав к окну, глазели на пируэты маленьких балерин-снежинок, словно видели это чудо в первый раз, а не смотрели тысячное выступление на бис. Но балерины были и не против. Они кружились, летали, парили и в плие оседали на землю, завершая свое выступление. Но на их место прилетали новые танцовщицы, вновь и вновь показывая давно выученную программу. А близнецы не могли оторвать от них взгляда. Феликс, опомнившись первым, схватил Оливию за руку и побежал в прихожую, по пути срывая теплое пальто с полки. Немного утеплившись, взрослые дети вылетели на улицу, навстречу маленьким снежным балеринам. Они кружились с ними в чудаковатом танце, держась за руки, делали смешные пируэты и заливались смехом, заваливаясь в небольшой сугроб. Они лепили снежки до покраснения сначала кончиков пальцев, а потом и всех ладоней. Снежные снаряды попадали за шиворот теплых одеяний, неприятно холодя спину и шею, но, кажется, им было все равно. Они вернулись только тогда, когда обувь можно и нужно было выжимать как тряпку (про пальто тут можно вообще не говорить), а щеки и нос были не цвета легкого акварельного мазка, а густо нанесенной акриловой краски. На пороге брата и сестру встретила их гувернантка. Ничего не сказав, а только тяжело вздохнув и тепло улыбнувшись, забрала у, теперь уже не близнецов, снежных комочков одежду, отправила их на кухню греться. За время их отсутствия дом наполнился невероятным ароматом корично-шоколадной выпечки, что был слышен даже из прихожей. На столе стояли их любимые булочки, а миссис Льюис, их кухарка, наливала снежным комочкам снежно-теплое молоко. Поблагодарив женщину брат с сестрой устроились на стульях и принялись кушать выпечку и согреваться теплым молоком.       — Ты слышал, — проглатывая кусочек булочки, сказала Ливс. — мама говорила, что их старые друзья переезжают в дом по соседству.       — Которые из них?       — Ох, если б я знала! — тут девушка наклонилась к уху брата и, перейдя на шепот, словно рассказывая какой-то страшный-престрашный секрет, произнесла, — Но мама сказала, что они приезжают сегодня, и мы идем к ним на ужин! А еще она обмолвилась, что у них сын художник, представляешь? — девушка вернула своему голосу привычную громкость, — А художники такие чудесные!       — Ливс, ты сама художница. — доедая последнюю шоколадную булочку, с улыбкой сказал Феликс.       — Ликси, это просто каракули! Никакая я не художница. А его картины покупали известные люди, понимаешь?! А если я смогу подружится с ним, возможно, он даст мне несколько уроков рисования! Поэтому я обязана ему понравится. — после этих слов девушка взглянула на брата глазами маленького котеночка и надула губки.       — Ликси-и-и, — протянула она. — Ты же поможешь мне подобрать платье для встречи?       Феликс, закатив глаза и допив свое молоко, безмолвно встал и пошел наверх, под хлопки и благодарности своей близняшки.

***

      Время склоняло солнце к горизонту, предвещая закат. Оливия и Феликс сидели в комнате у младшей близняшки и перебирали многочисленные платья Ливс. Цветочное, с рукавами фонариками и чуть пышной юбкой с кружевом по краю, лиловое, с обрамленным вышивкой подолом и корсетом в придачу; темно бордовое, к которому шли вельветовые перчатки и такой же вельветовый пояс. Все эти варианты, что нравились Оливии (на самом деле, девушка любила все свои платья и часто не могла определиться, поэтому и звала старшего брата на помощь) были безжалостно забракованы и откинуты Феликсом в дальний угол комнаты. Старший копался в шкафу, словно это была бездонная яма. Множество платьев вместе с Оливией выслушали его «не то», «совершенно не подходит» и «Ливс, где я был, когда ты покупала это?». Девушка смотрела на своего брата с улыбкой и поражалась тому, насколько он может быть серьезен. И вот, через несколько тысяч забракованных платьев Феликс наконец-то остановил свой выбор на светло-сером платье с легким «А» силуэтом и голубым отливом. Идеально для дня первого снега и красивого ужина. Его сестре тоже пришлись по вкусу белые манжеты и маленькие перламутровые пуговицы. Госпожа и Господин Ли сказали детям собираться тогда, когда близнецы были почти готовы. Феликс уже надел светлую рубашку с высоким горлом и жилетку с брюками под стать сестринского платья и помогал своей близняшке собрать темно-каштановые пряди и связать их белой лентой. Через двадцать три минуты юноша с девушкой и их родителями стояли на пороге соседского дома. Их встретила миловидная хозяйка дома, которая тут же произнесла:       — Семья Ли! Как славно вас видеть! Проходите, мы ждали вас.       Госпожа Хван обнялась с родителями и впустила семью в дом. До прихожей доносился аромат запеченной курицы и сливочных пряников с яблочным вареньем. Оливия и Феликс оставили свои пальто в шкафу и прошли за родителями в гостиную. Они поздоровались со служанками, что накрывали на стол, и, присев на диван, стали говорить о новом доме и новых людях. Но их тихие рассуждения прервала фигура, что появилась в дверном проеме.       — Ох, да, — хозяйка дома повела рукой в сторону нового лица в гостиной, — позвольте представить, мой сын — Хенджин.       Парень поздоровался с присутствующими и, сев в свободное кресло, встретился взглядами со старшим из близнецов. И в тот момент сердца обоих кольнуло нечто большое и теплое. Нечто такое, что им обоим еще предстояло понять.       А ужин в тот день был прекрасным. Горячие блюда контрастировали с холодным снегом за окном, что, не останавливаясь, осыпал землю белыми хлопьями. И что-то подсказывает, что юноши, сидевшие за столом друг напротив друга, еще долго не забудут этот день первого снега.

***

      Прошла пара недель с момента их первой встречи. Оливия упросила Хенджина дать ей пару уроков рисования, а тот был не против. Поэтому Хван стал частым гостем в доме семейства Ли. Они изучали живописные приемы, правила перспективы и построения предметов быта, домов, а затем и человека. Феликс находился рядом, но старался не мешать. Он просто тихонечко наблюдал. Наблюдал, как Хенджин с серьезным лицом поправляет ошибки Ливс, наблюдал, как перед занятием он собирал несколько прядей смоляных волос лентой сзади, как своими до безумия красивыми руками водил кисточкой по холсту, строя какой-то кувшин. Признаться честно, ему нравилось. Нравилось тихонечко восхищаться этим существом, которое к людскому роду он никогда бы не отнес.       В один день у Ли не получилось наблюдать, ведь Оливия, с легкой руки Хвана, посадила Феликса на стул перед мольбертами, заставив смотреть в одну точку и не шевелится. У художников был урок портрета. Хенджин объяснял что-то про пропорции и основные законы построения человеческого лица. А когда младшая близняшка чего-то не понимала, Хван подходил к Феликсу и, тихо спрашивая разрешения — после маленького кивка головы младшего, — принимался выводить аккуратные линии на лице Ликса, повторно объясняя материал. В такие моменты уши бедного натурщика вспыхивали ярко-красным. Ведь это волшебно-прекрасное существо касалось так нежно и трепетно, что, давайте будем честны, у любого подкосились бы колени. И вот, когда работа была закончена, а старшему близнецу наконец-то дали взглянуть на результат, то самое, что кольнуло его сердце тогда, проснулось и кольнуло его вновь с новой силой. С двух холстов на Ли смотрели два Феликса, но разницу между ними не заметил бы только слепец. Нет, не из-за того, что навыки рисования Ливс были скуднее навыков Хенджина. Младшая близняшка рисовала очень даже великолепно и совершенно зря принижала свои возможности. Дело было в том, как два художника видели Ли. На рисунке сестры был изображен обычный Феликс, тот Феликс, которого он видел каждый день в зеркале, а на рисунке Хенджина… Феликс был кем-то совершенно волшебным. Кем-то сказочным и нереальным. Кем-то, кого очень любят. Старший Ли отогнал от себя последнюю мысль, как назойливую муху, похвалил портреты художников и, поблагодарив их за столь интересный опыт, поднялся в свою комнату.       С того дня, незаметно для самих себя, Ли-старший и Хван стали тянутся друг к другу. Они бегали друг к другу в гости, замораживая свои бедные щеки. Часами гуляли и играли в снежки, совсем как дети малые, не смотря на то, что обоим было уже под восемнадцать. Делились сюжетами прочитанных книг, в красках пересказывая все приключения персонажей. И каждый раз, будь это на посиделках за чаем, на прогулках или совместном чтении, или как в тот случай с рисованием, каждый чертов раз, когда Хёнджин случайно или специально касался Феликса, по младшему проносились табуны мурашек, а уши краснели до такой степени, что, кажется, за версту их можно было заметить. Но Хёнджин не замечал. Или делал вид, что не замечает. Но Ликси упорно списывал такую реакцию на… на непонятно что, но точно не на это! Ливс на такие рассуждения брата только снисходительно улыбалась и говорила «ох, ведь старше меня на целых пять минут, а глаза на правду закрываешь, как маленький. Иногда мне кажется, что из нас двоих старшая близняшка — я», а Феликс сначала упорно игнорировал ее слова, а потом, постепенно, стал нехотя осознавать, что его сестра-фея была права. Но в открытую он такого не признавал. А Хенджин… он сначала тихонечко любовался и восхищался этим маленьким блондинистым комочком счастья, а потом, незаметно для самого себя, стал в открытую говорить о том, какой Феликс чудесный и потрясающий. Когда Ли читал вслух, он не забывал упомянуть, какой у парня мелодичный голос, а когда он приносил Хвану свою выпечку, Хенджин, чуть ли не пища, говорил о том, как Ликс чудесно готовит и что он хотел бы научится готовить так же. Кухарка миссис Льюис разрешала Феликсу хозяйничать на кухне только потому, что он, за все время готовки, еще ни разу ничего не сжег. А пустить на кухню другого человека, да еще и в присутствии Господина и Госпожи Ли, считала вообще невозможным и совершенно непозволительным. И только когда родители близнецов уехали в другой город на важную встречу, она согласилась на переговоры со старшим близнецом. Феликс долго упрашивал миссис Льюис отдать кухню под его ответственность, клятвенно обещая, что они ничего и никого не разобьют, не сожгут и не взорвут. А даже если что-нибудь из всего вышеперечисленного произойдет, то они обязательно все склеят, починят и возместят. Бедная женщина сдалась после сотни милых взглядов Феликса и тридцати минут беспрерывных обещаний. Родители Хенджина отпустили сына погостить в доме Ли довольно быстро, поэтому ему свой мило-кошачий взгляд применять не пришлось. И когда гувернантка и кухарка пили чай в доме для прислуги и обсуждали повышение цен на этот самый чай, Хенджин, будто огненный дракон, летел к соседнему дому. Его щеки и пальцы были красными и замерзшими от мороза, а сердце невероятно теплым, даже горячим от предвкушения встречи. Честно, Хенджин сам не знал, от чего его уши становятся пунцовыми при одном упоминании имени светлого мальчика, в чей дом он так спешил. Не знал, но где-то глубоко в душе, догадывался. С этим «догадывался» и сбитым дыханием он появился на крыльце дома семьи Ли. Дверь открыла Ливс со словами:       — Привет! Ты к Ликсу?       На это Хенджин только с улыбкой кивнул.       — Он спит. Ты проходи пока, грей руки, иначе совсем ледышками станут, а я его разбужу, — улыбнулась девушка своей улыбкой феи и упорхала наверх со словами «Ликси! Феликс! Просыпайся! К тебе важные гости!»       Когда горячая вода из крана на кухне вернула рукам Хвана способность чувствовать хоть что-то, а с момента ухода Оливии прошло где-то минут десять, от лестницы послышался скрип, и взору парня явилось самое милое существо на этой планете. Феликс был все еще немного заспанным, а его волосы были маленьким светлым гнездышком. На парне были его светло-коричневые домашние брюки и молочная рубашка с завязками. Ли был самым настоящим, невыспавшимся эльфийским принцем, на чьих щеках спала целая галактика. Когда он увидел Хенджина, улыбка коснулась его губ.       — Привет, Джинни. — он мягко зевнул и прикрыл рот маленькой ладошкой.       Уровень милоты поднялся до невозможного, и Хван готов был пищать от того чувства, что заполнено его до крана и о котором он глубоко в душе догадывался.       — Привет, Ликси.       — Ты прости, что я проспал, — парень виновато улыбнулся, — я сейчас достану все, и начнем готовить.       — Я помогу — произнес старший, перенимая из рук Феликса бумажку с рецептом.       Сонливость маленького эльфийского принца исчезла в тот же момент, как он включился в работу. Феликс сосредоточенно объяснял, что с чем и в каких пропорциях нужно смешивать, и следил, чтобы Хенджин не поранился или не сжег что-нибудь. А Хван следил за Ликсом. Он, словно завороженный, наблюдал, как блондин взбивает венчиком яйца, топит шоколад с маслом и замешивает тесто. Он правда слушал Феликса очень внимательно, помогал ему и, честно-честно, старался, очень старался не засматриваться на Ли, но получалось у него это плохо. В его движениях он видел столько элегантности, красоты и отточенности, сколько не было у снежных балерин, кружившихся в пируэтах за окном. Он слушал голос Феликса, что рассказывал про важность правильной температуры и граммовку сахара, и все больше осознавал то, что знал всегда, но только в глубине души. И в момент, когда парень осознал это окончательно, он осторожно, словно боясь спугнуть маленькую бабочку с цветка, подошел со спины к Феликсу, что уже предавал печенкам форму, и положив голову на его плечо, обвил торс эльфийского принца своими ладошками. Тот, кажется, был совершенно не против и, ни капельки не удивившись, спокойно продолжал говорить что-то о температуре запекания. В тот момент Феликс думал только о том, как хорошо, что Хенджин не мог видеть его раскрасневшиеся не совсем эльфийские уши.       Когда шоколадное печенье было убрано в печь, парни переместились в комнату Феликса, где они уже как пятнадцать минут сидели на кровати младшего и читали. Если быть совсем честными, то читал только Хенджин, а маленький эльфийский принц, пристроив свою блондинистую голову на плече старшего, слушал его мелодичный голос. Книга была о волшебстве, любви и преданности. Спокойная линия повествования в сочетании с нежным хвановым голосом оказывали на Феликса усыпляющее воздействие. Через еще десять минут Хенджин услышал ровное и размеренное сопение. Он увидел существо, что было милее прежнего. Хван боялся шевелиться, ведь ему казалось, что одно неосторожное движение, и это спящие чудо исчезнет, испарится и пропадет насовсем, поэтому, отложив книгу с невероятной аккуратностью, парень невесомо погладил самыми кончиками пальцев крохотную ладонь Ликса и, все так же аккуратно приобняв его, прикрыл глаза.       Оливия заглянула в комнату, спустя несколько минут и, увидев столь умиротворенную и умилительную картину, не стала мешать парням. Лишь потушила свет в комнате и остальном доме, достала готовые печенья из духовки и поднялась обратно в свою комнату. А снег все кружил и кружил за окном, укрывая дом мягким белым одеялом и напевая свою волшебную колыбельную.

***

      — Давай сбежим отсюда?       Горячий шепот Хенджина обжег не эльфийское ушко. Феликс посмотрел на него глазами праведного олененка:       — Джинни, — начал он объяснять, словно маленькому ребенку, — нам очень влетит, если родители заметят наше отсутствие.       В большом зале, где мальчики находились уже добрых два часа, было невообразимо много людей. Дамы в красивых платьях и господа в костюмах общались между собой, обсуждая что-то, что совершенно не интересовало и не привлекало юношей. На этот важный званый ужин у какого-то важного человека было приглашено полгорода.       Семьи Хван и Ли тоже входили этот список гостей. Но если Оливия относилась к таким мероприятиям нейтрально-положительно, то Феликсу и Хенджину такие сборища были не в радость. Они бы лучше провели свое время на прогулке по городу, говоря о самом важном и неважном одновременно.       — Ликси, тут столько людей, что никто и не заметит, что в зале стало на двух человек меньше.       Феликс правда старался устоять перед невинной улыбкой и милыми глазами Хенджина, но проиграл.       Никто и, правда, не заметил ухода двух парней с праздника. Никто, кроме девушки в светло-лиловом платье, что духом своим чувствовала исчезновение близнеца. Заприметив юношей уже у самого выхода из зала, Оливия только хмыкнула, улыбнувшись своим мыслям, и пошла за еще одним бокалом морса.       Погода на улице была по-настоящему волшебной. Снежные танцовщицы продолжали свой вековой танец, делая старые пируэты. Они делали падеде, приседали в плие и кружились в фуэте, держа ручки в третьей позиции. Их танец был прекрасен в теплом свете уличных фонарей и мерцании огней рождественской ярмарки, на которую забрели Хван и Ли. Да-да, с момента первого снега прошел уже месяц, и время неумолимо приближало юношей к самому волшебному празднику в году. Они шли по протоптанным снежным тропинкам, рассматривая небольшие лавочки с различными товарами внутри. В этой деревянные игрушки, пропитанные запахом смолы и жженой карамели. Самые-самые разные: зайчики с длинными ушами, человечки в крохотных шляпках; мишки с бочками меда и простые, расписанные словно детской рукой, звездочки. Вон в той — стеклянные шары на елку. Такие хрупкие, что, кажется, сломаются на тысячи осколков, если подуешь на них. Там продают живые ели. А в этой лавке можно купить самые сладкие вкусности. Яблоки в карамели, имбирные человечки с глазурью, горячий какао и обжигающий чай; шоколадные фигурки зверей и конфетки в ярких обертках. Хенджин покупает яблоко для Феликса и пару имбирных пряников для себя, и парни двигаются дальше, углубляясь в заснеженный парк. Они идут не спеша, говоря о важных мелочах, идут, держась за руки. Потому что кто-то забыл перчатки, а тепло человеческого тела согреет лучше, чем любые, даже самые теплые, карманы пальто. Но точно ли забыл? Или хотел забыть? Ликс любуется падающим снегом и говорит что-то о Рождестве, огромной елке, старых игрушках его бабушки и о том, какой вкусный глинтвейн делают его мама с сестрой, а Хенджин любуется Феликсом. Любуется светлыми волосами, что прикрыты снежной шапкой, любуется созвездиями веснушек; любуется каждым сантиметром этого эльфийского принца из сказки. Кажется, он окончательно понял то, что всегда знал в глубине души. И когда Феликс с грустью произносит, что совсем не знает, что подарить Хенджину, старший останавливает Лиска, все еще держа того за руку.       — А я знаю. — он улыбается. Мило, но с хитрой искрой и каплей волнения в глазах, — Я хочу подарить свой подарок сейчас. И, если он понравится тебе, то ты просто подаришь мне такой же, идет? — он говорит это почти шепотом, а Ликс, подумав лишь секунду, кивает.- Тогда закрой глаза. — Ли кидает на него недоверчивый взгляд, который тут же исчезает, прячась под веками.       Хенджин оглаживает ледяными пальцами мягкую щеку парня и оставляет имбирный, смазанный поцелуй в уголке губ. Феликс смотрит на старшего взглядом потерянного олененка лишь семь секунд. Одна, чтобы вдохнуть, вторая, чтобы выдохнуть; еще три, чтобы не завизжать от восторга и еще две, чтобы оплести хванову шею своими ладонями и самому поцеловать Хенджина. Мягко, нежно, так зефирно и плюшево, что у старшего голова начинает кружиться от приятной приторности и вкуса яблок в карамели на своих губах. Его руки перемещаются на талию младшего, когда тот прерывает поцелуй и шепчет в губы:       — Я люблю тебя, Джинни       За этим следует ответ:       — И я тебя люблю, Ликси       Он снова целует, все так же мило и светло, вырисовывая на не закрытой шарфом шее Хвана витиеватые сердечки, а тот улыбается в поцелуй.       На сей раз их точно никто не заметил. Даже их названая фея. Потому что пушистые белые хлопья скрыли влюбленных мальчиков от всего остального мира. Сейчас в их реальности существовали только они, их согревающие поцелуи, снежинки, кружащиеся в вальсе и всеобъемлющая любовь, рожденная первым снегом, что не умрет, когда белый и пушистый покров растает. Ох, нет, их любовь еще долго проживает с ними, а они каждый год будут встречать новые первые снежные хлопья, но никогда не забудут их действительно первый снег, что они встретили друг с другом.