Что, если. Тупик, ставший реальностью

Есть люди, которые каждый день открывают для себя новые горизонты: с кем-то знакомятся, что-то творят или создают, совершают поездки или целые путешествия, каждый день — новый, непохожий на предыдущий. Они с лёгкостью смогут вспомнить чем занимались пару дней назад, неделю или месяц — каждый день у них по своему уникален, тем и запоминаем.   Я к таким людям не отношусь. Я не помню, что было пару дней назад, неделю или месяц, но ответить смогу — и не ошибусь, ведь каждый день у меня как сотня предыдущих — всегда одно и тоже, и ничего не меняется. Я не знаю, какое сегодня число и день недели: если завтра нужно идти на работу, тогда я включаю будильник. Если не нужно — не включаю. Это всё что мне необходимо знать о датах. Так пролетает месяц за месяцем, а я даже не замечаю этого. Каждый день похож на предыдущий. Я просыпаюсь, умываюсь, иду на работу. Вечером иду домой, по пути заходя в кафе. В выходные делаю уборку и закупаю продукты, смотрю фильмы, а чаще — пересматриваю уже виденные. Вот, собственно, и всё. И так бы всё и оставалось если бы не одна случайная встреча.      Рядом с местом моей работы находится небольшое кафе «Туман» - странное имя, за которым вряд ли стояла какая-то красивая и уникальная история: это один из центральных районов города с огромным количеством многоэтажных зданий — тумана тут не было отродясь. Возможно, причиной для выбора подобного названия послужило большое количество машин, и как следствие — облака оставляемого ими дыма. Правда, на туман они совсем не тянули. Не знаю.   Данное кафе занимало весь первый этаж одного из крупных зданий, имело широкие — во всю стену — витрины из достаточно толстого стекла, и тяжёлую дверь. Благодаря последним двум моментам шумный поток машин совершенно не отвлекал посетителей, и был слышен исключительно в те секунды, когда кто-нибудь открывал входную дверь. Внутри помещения находилось примерно полтора десятка столиков и небольшие диванчики вместо сидений. На окнах висели занавески, но в закрытом состоянии они были крайне редко. Общая цветовая гамма была выдержана в алых и тёмно-бардовых цветах, что было очень удачным решением: в вечернее и ночное время свет слегка приглушали, и помещение выглядело невероятно уютно.   Владелец заведение позаботился о том, чтобы его посетителей не отвлекал шум с улицы — это правда, но тихо внутри никогда не было: в любое время года и суток был слышен лёгкий-лёгкий гул кондиционеров, с кухни изредка доносились негромкие звуки профессиональной возни, и разумеется всё помещение наполнял тихий, и совершенно неуловимый, шум толпы. Для того чтобы он проявил себя не нужно много посетителей, хватит и нескольких столиков с увлеченно общающимися людьми. Разумеется, каждый из них будет стараться говорить на пониженных тонах и не мешать другим, но его или её всё равно будет слышно. Нельзя вычленить предложение или фразу — лишь редкие слова, но уже этого достаточно для того чтобы они повисли в воздухе вместе с такими же «лишь словами» от второго столика, и третьего, и четвертого. Так и возникает совершенно неуловимый шум толпы: бессодержательный, но такой успокаивающий. Но в вечернее время его не слышно. Теперь уже не слышно.   Это случилось зимой. Ей выделили место, убрав в общей сумме четыре стола, которые находились в самой уютной и закрытой — от взгляда прохожих с улицы — части помещения; всего в метре от столика за которым каждый вечер сидела я.   Оттянув в тот день тяжелую дверь, я почувствовала приток тёплого воздуха и звуки живой скрипки. Инструмент звучал спереди и справа, в небольшой комнатке, которая не была видна с улицы и от входной двери. Мой любимый столик был чуть левее этой комнатки, напротив входной двери. Сейчас он пустовал. Направляясь к кассе я взглянула налево, в самую глубину помещения — почти все столики были заняты.   Еду и кофе я оплачивала под непрекращающиеся звуки скрипки, свет же был приглушен сильнее обычного. Я не смотрела в сторону скрипачки — мой столик находился всего в нескольких шагах от неё, я еще успею насмотреться. Так я думала в тот день выискивая монетки, чтобы оплатить ровно и без сдачи. Но я ошиблась.   За выходные владелец «Тумана» не только убрал столики, но и сконструировал небольшую, возвышающуюся над полом примерно на двадцать пять сантиметров сцену, покрытую бардовым, монотонным и без рисунков ковром. На всех трёх стенах висели длинные... шторы?.. В этой части помещения не было ни окон ни дверей, и потому плотные, длинные и алые куски ткани ничего не закрывали, лишь создавали атмосферу. Можно ли их назвать шторами? Если да, тогда на стене висели именно они. Свет в этой комнатке был почти погашен: круглые лампы в потолке работали от силы на десять процентов своей изначальной мощности, так что эта часть находилась в полумраке. В углу находился раскладной стульчик и столик, но их почти не было видно так как свет из основного помещения сюда уже не дотягивался. А по центру импровизированный сцены стояла Она.   Невысокая девушка с длинными чёрными волосами собранными в высокий хвост, в вечернем платье с открытой спиной, и в туфлях без каблука. Её лицо, а точнее глаза и переносицу, прикрывал кусочек тонкой, полу-прозрачной чёрной ткани. В темноте не было видно как именно она крепилась: её края останавливались в районе висков, и дальше не шли. Скрипку девушка держала правой рукой, тогда как смычок левой.      Что вам приходит на ум при словах «скрипка» и «музыка»? Скорей всего длинные, высокие и растянутые, несколько скрипучие — что было бы довольно логичным — звуки. Возможно, вы еще представите человека держащего скрипку, и двигающегося словно воздушный змей на ветру: обычный человек будет двигать руками, возможно еще и головой, поддавшись музыке. Страстный же скрипач подключит к этому плечи, туловище и даже ноги, и тогда он невольно вызовет ассоциацию с волнами — что конкретно в случае со скрипкой очень удачное сравнение: звуки скрипки невероятно хорошо подходят для изображения их в виде волнообразного рисунка.   Но её музыка была совершенно иной: девушка играла на скрипке «неправильно», играла так, словно для неё не существовало общепринятых норм. Её музыка была прерывистой, с частыми и очень сильными перепадами высоты. Те самые «растянутые, несколько скрипучие звуки» у неё присутствовали, но не в основной мелодии: она прибегала к ним для того чтобы соединить между собой те самые «обрубки», забирала звук высоко-высоко, разрывала его на части несколькими резкими движениями и опускала его вниз — именно тут она растягивала ноты. Но затем без всякого предупреждения она вновь поднималась и падала, раз за разом, и без остановки!   Она играла математически неправильно: слушая скрипку до неё я всегда мысленно рисовала волнообразную линию, меняя период и размах колебания воображаемой волны в зависимости от того, как текла музыка. До неё. Звук её скрипки не подходил под мои обычные образы: её музыка игнорировала такт, она была рваной и обрывистой, совершенно непредсказуемой и неуправляемой, но всё равно оставаясь мелодичной и звучной. Её музыка двигалась протоптанной дорожкой усыпляя внимание, и в момент, когда ты думаешь, что улавливаешь знакомые мотивы, всё рушится и падает в пропасть. Буквально: высота нот менялась так часто и стремительно, что назвать это можно было лишь одним словом — неправильно. Вся её мелодия была неправильной! Но это была мелодия. Всегда ею была. Просто я никак не могла угадать, куда же она повернёт в следующее мгновение.      Я работала до 21:00, а в кафе обычно сидела до 21:30 или до 21:45. Девушка со скрипкой играла и до моего прихода, и после. С того дня я стала засиживаться в кафе до десяти, но всё равно уходила раньше неё: она, как выяснилось много позже, уходила в одиннадцать, в момент закрытия кафе.   Несмотря на свою уникальную, совершенно нехарактерную для обычной скрипки манеру игры, посетителям заведения она нравилась: я немного пообщалась с работниками и те не без удовольствия заметили, что жалоб или недовольств на скрипачку не было, а приток посетителей возрос. Это я подметила и сама: к вечеру моё любимое место всё чаще оказывалось кем-нибудь занятым, и тогда мне приходилось довольствоваться её игрой лишь на слух. Но наблюдать за ней было так же интересно, как и слушать музыку: девушка со скрипкой никогда не покидала сцену до закрытия и всегда выступала в вечернем платье, даже зимой. Двигалась во время игры она очень неохотно. Точнее не так: двигалась она активно и с большой охотой, или лучше будет сказать — со страстью, но по сцене почти не передвигалась, постоянно оставаясь в середине. Порой её мелодия была столь сложна в исполнении, что невольно создавалось впечатление будто играют её сразу две, или даже три скрипки.   Скрипачка большую часть времени словно находилась где-то в ином миру: вечно с закрытыми глазами она всецело отдавалась процессу, будто пребывая в каком-то трансе. Казалось, что её совершенно не волнуют люди вокруг. И я не буду лгать: с приглушённом освещением, в вечернем платье и с прикрытыми глазами она выглядела притягательно-изящной, а когда начинала двигаться под настроение музыки — в такие моменты моё сердце начинало биться чаще. Временами ей даже удавалось выбить из меня слезу-другую.   Раз в час или полтора она позволяла себе небольшой перерыв: отходила в угол где стояли раскладные столик и стульчик, а один из официантов тут же (вне очереди, к слову, я следила) приносил ей кофе и мороженое. Если посетителей было мало, тогда вместо них были блинчики. Она сидела в темноте и ела в одиночестве, ни с кем не общаясь. Во время её игры к ней никто не подходил, но когда она делала перерыв один-другой посетитель порой обращался к ней с тёплыми словами или каким-то вопросом (уже в первые дни на стене была повешена распечатанная, и очень красиво оформленная — под стать общему интерьеру и цветовой гамме — просьба не оставлять скрипачке деньги, кафе самостоятельно оплачивает её игру). Она отвечала каждому и каждой, но очень сдержано и немногословно — я могла хорошо это видеть в те дни, когда сидела на своём любимом месте, и всего в нескольких метрах от неё.      Много месяцев подряд я заходила в кафе после работы и слушала скрипачку, которая играла математически неправильную музыку. Странную, неподдающуюся привычным музыкальным штампам и правилам мелодию — она стала мне сниться: просыпаясь, я видела перед глазами множество зигзагообразных линий, а возвращаясь вечером домой я слушала ту самую музыку что их породила.   Я хотела поговорить с девушкой, которая играла на скрипке. Мне было всё равно, о чём: я хотела поговорить с человеком, который каждый вечер приносит в этот мир что-то совсем чужеродное и новое, но что так органично подходим и нам. Я хотела узнать, о чём она думает в те моменты, когда её шея и голова изгибаются словно у змеи, которая видя перед собой мышь сгибается в предстоящем рывке — я чувствовала себя такой мышью: маленькой и незначительной. Хлоп! И меня больше нет. И когда это «хлоп» произойдёт зависело от змеи.   Я искала повод, чтобы подойти к ней, но сказать мне было просто нечего. Я слушала её удивительную музыку надеясь, что однажды она заметит меня и подойдёт первой.   Но она так ни разу и не взглянула на меня, хотя я и сидела ближе всех: не подошла ни в дни, когда на её глазах была ткань, ни в дни без неё. Я часто засиживалась до самого закрытия, слушая её музыку. В одиннадцать я наблюдала за тем, как она в очередной раз убирает скрипку в футляр, что до последнего момента стоял в самой темноте угла. В очередной раз наблюдала за тем, как из служебного помещения ей выносят куртку или пальто, и накидывают одежду ей на плечи. После чего скрипачка уходила домой с футляром в руке в правой руки, и тростью — в левой.      Каждую ночь я засыпаю под мелодию в которой всё не так, в которой всё неправильно. Эта мелодия не выходит у меня из головы. Рисуя в голове образ подходящий её мелодиям я вижу рождение и смерть мира, я вижу сплошной хаос, но мне он кажется порядком... Так не должно быть. Я вижу ужасающие картины пытаясь представить, что же может видеть слепая скрипачка играя подобное. Что же должно случиться с человеком, чтобы он стал нести подобное в наш мир и делиться этим с другими? Я боюсь спрашивать.      --------------------------------      - Прошу прощения. Официант сообщил мне, что вы посещаете это заведение уже почти год, каждый день сидя до последнего и ожидая когда я закончу играть. Но ко мне вы ни разу не обращались. Что, если... я угощу вас мороженым и мы немного поговорим?