Смычком по горлу

  Её руки затекли и уже начали неметь, из-за чего стоять стало ещё невыносимее и труднее: поясница болела, а спина устала; верёвка всё сильнее врезалась в запястья, а вывернутые плечи изнывали от боли и молили об отдыхе — в них чувствовался натуральный пожар с неугасающим, подпитываемым бурлящей в руках кровью пламенем, тогда как ноги были объяты приносимым беззвучным-и-невидимым потоком воздуха холодом. И эта разница одновременно испытываемых организмом температур начинала потихоньку сводить с ума...      Иногда стоящая в конусе света невысокая женская фигура решалась перенести вес тела с одной ноги на другую, и тогда в зале неизменно раздавался резкий и внезапный краткий вдох: стоять не шевелясь было куда теплее!   Пропустив через себя волну едва уловимой взглядом — если бы за ней было кому наблюдать! — дрожи, и переждав секундную, но вполне ощутимую-и-реальную прохладу, она делала очередной выдох: на этот раз куда более медленный и спокойный — жар над её головой быстро согревал организм. Не полностью, нет! Но хотя бы немного.   Каждые десять или пятнадцать минут одиноко стоящая на сцене фигура приподнимала голову и всматривалась вдаль: чтобы хоть как-то отвлечь себя от постоянной, ни на секунду не утихающей боли у себя за спиной, подросток вновь и вновь пересчитывал стройные рядки совершенно пустых кресел. Но стоило только добить дюжину до конца, как глаза тут же начинали слезиться от попыток разглядеть что-либо в темноте...   Тогда девочка прикрывала глаза — давая им возможность отдохнуть и насладиться куда более красочной и привлекательной темнотой, с многочисленными желтовато-голубовато-фиолетовыми непонятными-и-запутанными узорами, — и снова опускала голову, располагая её ниже уровня плечей: стоять сразу же стало легче, шея почувствовала лёгкость, и даже дышать теперь было как будто... проще?..      Затем она принялась — уже в который раз — разминать кисти затёкших рук: ме-едленно, и очень осторожно, девочка несколько раз сжала-и-разжала руки в кулачках, стараясь разогнать кровь и подобно насосу втянуть-и-поднять ту наверх, к самым кистям... Как вдруг тихонько заскулила и пару раз всхлипнула: руки словно ошпарило кипятком, начав жжешь-и-покалывать буквально везде — от самых кончиков пальцев и аж до спины! — и казалось, что это не сердце качает кровь, двигая её вверх, а наоборот кровь спускалась вниз, безудержным и неостановивым потоком стремительно разнося пламя пожара по всему телу!!! Или точнее, по верхней его половине.         Больно.         Бедняжка зажмурилась от невыносимого неприятного ощущения и привстала на носочки (при этом пару-тройку раз дёрнувшись от боли, и потому покачнувшись из стороны в сторону выравниваясь, чтобы не упасть и уберечь подвязанные конечности): несколько лишних сантиметров высоты и правда ослабили давление на усталые плечи с вывернутыми назад и задранными кверху рукими-.. Но едва ли хоть как-то повлияли на бурлящий поток крови, что послушно рванул ввысь... и который был не в состоянии добраться до точки назначения, встретив на своём пути преграду: за последние часы верёвка успела не только натереть нежные девичьи запястья до синяков, но и под весом несчастной порядком затянуть — изначально слабые — узлы до самого конца. И даже несколько сверх того.      Раздался очередной всхлип, тело несколько раз дёрнулось туда-сюда; ножки переступили вперёд-назад, поменяв ведущую и отстающую местами, а затем девочка вновь выровнялась и покорно замерла в ожидании своей участи.         Прохладно...         Дощатый пол сцены был грязным и пыльным, а стоять на нём босыми ногами было очень непривычно, но на удивление... в какой-то мере даже приятно: постоянное царапающее подкорку мозга чувство дискомфорта и неудовлетворения от наличия на ступне множества крупиц песка-и-пыли с одной стороны раздражало — хотелось наклонить ступню и очистить её, провести пальцами руки меж пальцев ноги, или в крайней случае просто поднять ногу и протереть её о другую; но с другой стороны это самое чувство здорово отвлекало, позволяя забыть и про боль в запястьях, и про вывернутые чуть ли не до излома плечи, и про усталость в спине и в тазе, и про прохладный поток воздуха-.. и про саму ситуацию, в которой Она сейчас оказалась.   Большой палец правой ноги вдруг зацепился ноготком за шляпку торчащего гвоздика — это вынудило девочку открыть глаза и взглянуть себе под ноги, всмотревшись в доски... Но затем — увидев на освещённом прожектором полу тень другого человека — резко поднять голову вверх:      «Умоляю вас, отпустите!», жалобно, с улыбкой отчаяния и безысходности на лице, едва слышно-но-уверенно и быстро произнесла девочка, обращаясь к стоящей перед ней Скрипачке.      Та стояла в метре перед ней: невысокая от природы, она всё равно смотрела как будто свысока. Длинное вечернее платье чёрного цвета оставляло шею, ключицы, плечи и руки женщины настолько же открытыми, насколько обнажена и уязвима была в этот момент сама девочка; и если не считать длинных тёмных волос у каждой из них — собранные в хвост у подростка, и распущенные у женщины, — то на этом сходство между ними заканчивалось.   Склонив голову на бок и сдержанно улыбаясь, Скрипачка рассеянно разглядывала лицо девочки, опустив-и-держа сложенные ”в замок” руки чуть-чуть впереди себя — едва касаясь ими платья, — и уже успев снять с плечей алую шаль: сейчас последняя аккуратно, но не очень симметрично сложенная — один уголок треугольника был заметно длиннее другого — прикрывала ладони, свисая с обеих сторон рук и явно пряча собой что-то; девочка на это не обратила внимания, глядя прямиком в глаза Скрипачке — болотные, серовато-салатового цвета. На лице женщины был макияж, но настолько скромный и неброский, что вполне мог сойти за ту же пыль с пола...      «Прошу вас...», вновь выдавила из себя девочка, и улыбнулась ещё сильнее, а из глаз тут же потекли скромные капельки, «...не надо».      Голос был тихим — но отнюдь не дрожащий или испуганный, а на удивление невероятно спокойным и сдержанным.      «Вы уже порядком унизили меня, раздев и выставив посреди сцены-..».      Она всхлипнула, и намеревалась продолжить, но слёз стало слишком много: на её лице по прежнему была улыбка, но прозрачная липкая жидкость словно тянула уголки губ вниз... а вытереть слёзы было нечем — руки всё так же оставались вывернутыми и задранными.   Тут лицо женщины примерило на себя овальную, лишённую деталей и красивых черт лица, маску задумчивости: склонив голову теперь уже к левому плечу, Скрипачка вынула руку из под шали, осторожно вытянув её вперёд, и после короткой секундной задержки — словно спрашивая разрешения — поднесла кулак к лицу девочки, и одним большим пальцем смахнула мешающие капельки, а следом за ними протёрла и разводы от ручейков. Затем улыбнулась — девочка в ответ будто бы засмеялась, но в то же мгновение проглотила эту эмоцию, и лишь сдержанно улыбнулась, сглотнув; после чего поспешила продолжить незаконченную реплику:      «...Вам нет необходимости меня у-.. уб-бивать».      Скрипачка издала скромный — как и положено женщинам её положения и статуса — смешок, а затем одним движением отбросила шаль в сторону, поднимая правую руку, что всё это время скрывала в себе... обыкновенную шёлковую ленту: незамысловатая полоска алой ткани, без рисунков или хотя бы узоров, со спрятанными во внутрь швами — ничего уникального или особенного.   Поднеся ткань к голове девочки, Скрипачка прикрыла ей глаза, начав завязывать ленту у неё на затылке-..      «НЕТ! ПРОШУ! УМОЛЯЮ!!!».      И словно пойманная моряками рыбина — и совершено позабыв про холод и возможность подцепить голыми ступнями занозу; про невероятную в текущий момент боль в плечах и запястьях; про усталость-стыд-и-страх — позабыв обо всём, девочка сделала отчаянную попытку сбросить себя с ”крючка”, толкаясь-лягаясь-вертясь и брыкаясь, чуть ли не кусаясь (а что ещё остаётся?..) и изо всех сил борясь и сопротивляясь!   ... но боль, всё же, взяла своё, а потому запала хватило лишь на четверть минуты...      Застонав от боли, и вся в слезах, неудачно проглотившая наживку посреди бела дня, рыбка таки сдалась и просто повисла на верёвке, упав в объятья женщины, которая тут же приподняла её слегка вверх, ослабив тем самым тягу, и позволив девочке немного передохнуть — пусть и всё ещё оставляя подвешенной.      

  *****

        Свет был давно погашен. Двери надёжно закрыты и вовнутрь никого уже более не пустят — кто не успел, тот будет ждать снаружи; никого и не выпустят с безумного спектакля. Занавес был поднят, и потому зритель мог наблюдать за проводимыми последними приготовлениями; зритель был учтив и вежлив к выступающим, готовый внимать и слушать.   А выступающих этой ночью, к слову, было всего-лишь двое, и обе они сейчас находились прямо по центру дощатого пола, объятые конусом холодного как сам воздух приглушённо-серого света.      «Не... надо...», хныкнула одна из них.      Нежно касаясь юного девичьего лица, ладонь второй вновь убирала слёзы, а сама женщина продолжала сдержанно улыбаться и молчать.   А затем вновь начала примерять алую ленту к чужому лицу.      «За что?..», девочка окончательно сдалась (окончательно ли?..), уже даже не предпринимая попыток помешать Скрипачке прикрыть ей глаза, наконец-то входя в образ и приступая к своей роли, «Чем я заслужила Ваш гнев?.. В чём я провинилась?..».      ...и последнее, что было перед её взором, прежде чем неизменный шёлковый реквизит каждого выступления Скрипачки занял положенное ему место — это аккуратные ряды предательски пустых кресел, что терпеливо замерли в молчаливом и возбуждённом ожидании. И никто из них — ни один из недвижных и скрытых во тьме зрителей в жаккардовых одеждах! — даже с места не сдвинулся, чтобы хоть как-то помочь девочке: они собрались здесь не для участия, о нет! Это вы оставьте талантливым актёрам-и-актрисам; зрители собрались чтобы наблюдать за представлением, а не принимать в нём участие, спасая из беды очередную юную деву...      «Хотя бы сделайте это быстро...», неожиданно громким голосом обратилась юная актриса к актрисе постарше очередной импровизацией, но и не выходя из роли уже смирившейся со своей судьбой-и-участью усталой и обессиленной девочки, что находилась в путах во власти жестокой и безумной Королевы. А затем закончила фразу шёпотом, так, чтобы эхо заброшенного оперного театра не заметило её слов.      Всё ещё находясь в конусе света, и перед подростком, Скрипачка заслоняла зрителям вид, не позволяя тем разглядеть лица актёров; публика молчала и ждала начала.   Выпрямившись и отбросив прядь тёмных волос себе за спину, и обойдя подвешенную за запястья убранных за спину и задранных к верху рук девочку, Скрипачка растворилась в темноте, уходя за инструментом и на целую минуту оставляя девочку на сцене одну-одинёшеньку: то был театральный приём, вынуждающий зрителей лучше прочувствовать испытываемое разбитой и униженной героиней состояние и боль — всю ту боль, которую она уже вытерпела... и через которую ей ещё только предстоит пройти.      ...      Секунды неспешно сменяли друг друга, пока на пустынной грязной сцене, в конусе холодного сероватого света стояла, застыв в ожидании, всеми брошенная и забытая, обнажённая и обречённая юная женская фигурка.      ...      А затем самая известная скрипачка своего времени, о которой слышал буквально каждый в стране — и лишь сотня, лишь жалкая сотня; вы только вдумайтесь! — лишь сотня человек смогла увидеть Её в живую, настолько трудно было узнать о её выступлениях заранее, наконец появилась на сцене с инструментом в руках.      Неспешной размеренной походкой она вошла в конус света с одним лишь смычком и без скрипки: она не смотрела в зал и не приветствовала публику, а сразу перешла к действию, взглянув девочке в лицо и скромно поклонившись ей, стоя сбоку от неё... А затем неожиданно засмеялась и мило поднесла конец смычка к губам, спрятав за ним улыбку: правая ладонь медленно поднялась вверх, и поочередно касаясь обнажённого тела, пальцы нежно скользнули от бедра, по едва заметно выпирающим рёбрышкам, прямиком к подмышке — девочка дёрнулась на секунду, но не проронила ни слова, и вновь замерла; Скрипачка склонила голову к правому плечу и погрустнела лицом. Царапнула ямочку одним из ноготков напоследок, и перенесла ладонь на левое-вывернутое плечо девочки...      Не убирая руки, Скрипачка закрыла глаза, и осторожно опустив ладонь, мягко обняла девочку, погладив ту по лопатке: как же... удобно... ложилась скрипка... в её ладонь — словно сделанная лично для Неё! Такая хрупкая и нежная, но фактурная и приятная на ощупь-..      «Прошу вас, отпустите меня — я никому ничего н-...».      И вот, представление началось!      

  *****

        Отведя кончик смычка от приоткрытых губ, Скрипачка облизнула последние, и подобно дирижёру нарисовала перед собой левой рукой краткий непонятный узор; в этот же момент — мгновением позже — тишину пронзил высокий звонкий женский голосок, сразу же подхваченный эхом и услужливо разнесённый по всему залу.   Первая нота была сыграна; смычок опущен и прислонён к бедру; а на юном теле образовалась тоненькая красная полосочка на правом боку — девочка всхлипнула.      Пару до-о-олгих секунд Скрипачка просто наблюдала за молоденькой, ещё совершенно неопытной актрисой: стояла в полу метре слева от неё, склонив голову к плечу, и с тихой улыбкой... на-блю-да-ла; смотрела то на лицо, то на подмышки... Вновь возвращала взгляд к лицу-и-спрятанным тканью глазам, а затем переводила его на живот. И снова на лицо.      Впервые оказавшаяся на сцене актриса-по-неволе попыталась вернуться к своей роли, но запуталась в словах-..   ...однако это было и не важно, ведь сейчас были не её реплики; сейчас было время для игры на скрипке.      Пройдя пару шагов по сцене ни на секунду не покидая света прожектора, Скрипачка обошла подвешенную зайдя той за спину, и сыграла очередную ноту: одинокую, грустную...         Раздался вскрик.         ...и очень длинную...         Переходящий в ор.         ...протяжную ноту.         «БОЛЬНО!!!»         А затем, ведомый уверенной рукой Скрипачки, смычок начался двигаться назад, наполняя зал поистине невероятной мелодией: скромной на динамику — даже в какой-то мере примитивной! — но всё равно глубокой и цепляющей за живое; мелодией, которая навсегда оставит шрам в душе любого человека. Но длилась она весьма не долго, ибо была лишь прелюдией.   Потихоньку звук слабел и терялся в огромном помещении: смычок был опущен; Скрипачка всё ещё пребывала в свете прожектора, но на заднем плане сцены; а крепко стоящая на усталых ногах на протяжении многих часов, девочка, позабыв о боли в запястьях и плечах, согнула колени — да так сильно, что определённо упала бы лицом прямо на дощатый грязный пол, если бы не спасительная верёвка, невероятно больно режущая её руки в этот момент.      «Пощадите...», со слезами на губах взмолился подросток, вновь выравниваясь и поднимаясь в полный рост, чтобы избавиться от пожара в районе спины, поспешно перенося весь вес тела на правую ногу: несчастная стояла и дрожала, с трудом сохраняя равновесие, а левая, поставленная на носочек нога безудержно дёргалась в неконтролируемом тике — на внутренней стороне розовато-бледного бедра теперь имелось тёмное пятно, с краешков которого стекали медлительные ручейки крови; а тем счастливчикам, кому достались билеты в первые ряды, выпала невероятная возможность увидеть ещё и тонкий кусочек аккуратно срезанной кожицы — овальной формы, и площадью сравнимой с площадью ладони взрослого мужчины, клочок детской плоти теперь неопрятно валялся и пылился на грязном полу...      Стоящая-позади сделала шаг вперёд и попыталась нежно обнять девочку, прижав к себе — утешить её, успокоить и пожалеть-..      «НЕ-ТРОГАЙТЕ-МЕНЯ!!!», и "подвешенная на морском крюке рыбина" принялась дёргаться из стороны в сторону, ничего не замечая и бесполезно — и даже в какой-то мере забавно.. — размахивая ”плавниками”: женщина, получив от подростка пару слабых ударов корпусом-и-бёдрами, отпустила девочку, и отойдя на пол шага в сторону, просунула руку вперёд и нежно погладила безуспешно борющуюся за свою жизнь рыбку прямиком по алым, живым и пульсирующим жабрам...      Раздался очередной вопль.   Девочка инстинктивно сжала ноги: чужая рука никуда не исчезла, продолжая касаться свежей раны, причиняя невероятную боль; а вот её собственные руки, что по прежнему были задраны назад-и-остались там же, где и находились всё... это... время...      ...      Опустив веки и проведя рукой по корпусу своей скрипки, Скрипачка беззвучно, одними губами, извинилась перед кем-то, и тут же следом попросила себе в помощь... сил доиграть этот концерт до конца; а заодно и сорвать овации, если извечно-молчаливая публика посчитает, что Она того достойна.   Всё ещё не открывая глаз, Скрипачка наклонилась и страстно поцеловала свою скрипку в эфу, и выпустив ту из рук спустя пять или шесть секунд, принялась играть.      

  *****

        Движения руки были быстро и точны, но аккуратны и изящны: каждая нота и каждый ею порождённый звук был удивителен и неповторим — поистине особенный-и-уникальный! Однако цельной мелодии всё ещё не было: слишком тихая, скромная и невыразительная — неудивительно, что публика молчит и не подаёт признаков жизни, словно заснув!   При этом Скрипачка не стояла на месте, а находилась в вечном движении, кружа по кругу не покидая луча света: то направо, то налево — рука-смычок-замах-и-тут-же-вскрик! Она лишь начинала играть: аккуратно и неспешно; резко, но нежно — словно дразня публику, давая возможность услышать лишь отдельные, пока ещё не связанные между собой в единый музыкальный поток острые, режущие нотки. Движения её смычка казались совершенно хаотичными и случайными, но то была часть представления: выверенные и точные, они послушно исполняли волю Скрипачки, перескакивая с одной струнки на другую в нужный момент — и не мгновением ранее иль позже!      Аккуратно — смычок словно боялся повредить струны;   Неспешно — он переходил с одной из них на другую невероятно медленно и лениво, зная, что представление лишь началось, а потому и спешить было некуда;   Но вместе с тем резко — привлекая внимание зрителя, удерживая его внимание и заставляя задаваться вопрос «- А так вообще можно играть?.. Не пострадает ли инструмент от этого?!»;   И потому нежно: «- Нет, нет — не пострадает», беззвучно отвечает им Скрипачка, ласково поглаживая свою любимую скрипку...      ...всё набирая и набирая темп, поддавшись возбуждению от столь волшебного и приятного процесса игры: она уже даже не вслушивается в издаваемую ею же музыку! Она всецело отдалась игре, и вскоре позабыв о несправедливой публике, что молчит-и-не хлопает на каждом из её выступлений, Скрипачка стала играть лишь для самой себя.      ...      

  *****

        Первые порезы на Её теле были весьма незначительные, напоминающие скорее обычные царапины: разбросанные тут и там, по конечностям-животу-и-спине, они причиняли боль лишь в момент появления, да слегка пощипывали после; их было не больше десятка, и девочка их едва ли замечала, с учётом всей прочей боли.   Первой же по настоящему серьёзной раной стал скучный и невыразительный, но невероятно глубокий и болезненный надрез на внутренней стороне бедра правой ноги всего в каких-то трёх или четырёх сантиметрах от промежности: девочка до крови закусила губу, а из под алой ткани на её глазах через несколько секунд появились слезинки. Однако она по прежнему продолжала стоять, терпеть и не падать, боясь повиснуть на вывернутых руках: нога дрожала-и-стучала по полу ступней с неудержимой яростью; дрожала и голова подростка, чьё внимание безостановочно переключалось между тремя вершинами Горящего Треугольника — плечи, срезанная кожица на левой ноге, и глубокий надрез на правой.   Под Её ногами начала образовывать лужица крови.      В какой-то момент — и притом без какого-либо предупреждения, явного, или не очень! — натяжение верёвки ослабло, а совершенно не ожидавшая подобной подлости, провисевшая на ней на протяжении множества часов, Несчастная чуть было не рухнула вниз: за это время она успела свыкнуться с путами, найдя в них поддержку-и-опору.   Которых внезапно лишилась.      К счастью, Скрипачка ловко подхватила подростка в свои объятия, завершив оборот уже вместе с ней в обнимку: девочка не сопротивлялась, а наоборот воспользовалась выпавшей ей возможностью, и полностью расслабилась, давая своему уставшему телу немного отдыха — и даже раны на ногах, казалось (казалось...), перестали причинять ей боль.      Девочка уже было даже успела открыть рот — глядя невидящим взором на Скрипачку, — в благодарности, едва почувствовав, как та помогает ей стянуть путы с рук, растягивая узел... Но чувство облегчение, надежды и веры в то, что Весь Этот Кошмар подходит к концу исчезли так же стремительно-и-неожиданно, как неожиданно она почувствовала свободу под ослабленной верёвкой минутой ранее: Скрипачка не собиралась её отпускать — нет, нет; Скрипачка развязала ей руки лишь для того, чтобы связать заново — на этот раз не за спиной, а впереди, — и подвесить её вновь.   На слабую попытку девочки вырваться и убежать, Скрипачка лишь дёрнула левой кистью — что всё это время продолжала держать смычок — наотмашь в сторону, оставив неровную и некрасивую длинную полосу на юном тельце — начиная от бедра и заканчиваясь на груди; когда девочка дёрнулась от боли, повернувшись чуть боком — и впервые за это время выбравшись за пределы конуса света, кстати говоря! — женщина выполнила ещё один, уже более точечный и выверенный взмах, пройдя лезвием снизу по обеим грудям.   Девочка вновь взвизгнула — и на этот раз ещё громче, — и замерла, прикладывая руки к свежим ранам и дрожа всем делом от боли-и-страха; затем покорно позволила подвесить себя вновь, подняв плотно связанные, уже изрядно кровоточащие запястья перед собой, себе над головой. Через пару секунд она уже была подвешенной, как ранее.   Но теперь висеть было намного, намного легче...      ...      Представление продолжилось.      ...      Она кричала, и притом громко; звук агонии наполнял зал, а зритель всё продолжал и продолжал хранить молчание, явно невпечатлённый ни игрой опытной актрисы, ни дебютантки. Нежное девичье тело с каждой минутой искажалось всё сильнее: порезов становилось всё больше, а тонюсенькие и жалкие ручейки крови сливались в один единый поток, за которым всё труднее различался первоначальный цвет кожи.   Девочка кричала, и притом много. А когда не кричала — рыдала и плакала, находя в этом процессе утешение и возможность восстановить силы...   ...чтобы вновь закричать.      Сыгранное в какой-то момент на её бравом боку, от подмышки и до коленки-чуть-ниже, крещендо девочка приняла как должное: со стонами, скулежом и слезами, но всё равно достойно — и это вызывало уважение!   И лишь когда Скрипачка коснулась смычком сухожилия на её левой ноге... девочка... наконец-то... сдалась, не в силах больше терпеть: в начале диминуэндо её ноги подкосились, а сама она потеряла равновесие, и почувствовав несильный рывок сверху и совершенно не обратив внимание на боль в запястьях, почти без крика — лишь резко выдохнув — обессиленно повисла на верёвке.               

  ***************

                 Как это часто и случается, непосредственно само выступление заняло куда меньше времени, чем подготовка к нему (а было ли оно вообще?...), а Скрипачка играла от силы пары часов: никаких диалогов и реплик, никакой скрипки, никаких антрактов. Лишь смычок и безудержное... до безу-у-умия непреодолимое желание продолжать играть!   Публика оставалась холодна и скупа на эмоции, и даже в наиболее сильные, эмоциональные и пробирающие аж до костей моменты не соизволила одарить актёров хотя бы самыми жиденькими аплодисментами — ни единого хлопка; а девочка всё так же прилежно исполняла свою роль: она очень старалась, и буквально из кожи вон лезла, продолжая импровизировать и пытаясь подстроиться под игру Скрипачки.. но чем дальше шло представление, тем хуже у неё это выходило.      Силы покидали её с каждой минутой. Реплики героини, которую она играла (а была ли такая вообще?..) становились всё короче, слова всё неразборчивее, а крики всё тише... скромнее... и раздавались они всё реже и реже.   Некогда светлый цвет кожи вобрал в себя стекающие ото всюду ручейки, наполнившись всеми оттенками бардовой, алой и даже чёрной с синей палитр; сама же девочка уже давным давно перестала чувствовать свои руки, словно лишившись их целиком, а дрожащие ноги беспорядочно и неконтролируемо топтались на множестве окровавленных лоскутков, с трудом удерживая хозяйку и того грозясь уронить её окончательно...   ...пока таки не уронили: не вините юную деву за это — она и так держалась слишком долго.      Всё её тело было ранах: ни один нежный участок кожи Скрипачка не оставила без внимания — даже между пальцев на руках имелись глубокие, накладывающиеся один на другой порезы! А единственное, что оставалось нетронутым на нагом теле до самого конца — это заплаканное личико и шея: из под монотонной шёлковой полоски ткани без швов и узорчатых рисунков текли слёзы — постоянно и в течении всего действия. Но за исключением этой детали лицо оставалось прежним.      Голова безымянной героини была безвольно опущена меж плечей, и не поднималась уже на протяжении пятнадцати минут к ряду — дёргалась в попытках, но не поднималась.      ...      Сыграв последние ноты, Скрипачка прикрыла глаза и опустила голову — подобно отражению в зеркале, встала рядом с подвешенной и замерла: последняя всё ещё была жива — её тело больше не двигалось и едва ли как-то реагировало на происходящее, но девочка пока ещё была жива, представление ещё не было закончено, а нежная розоватая шея по прежнему оставалась нетронутой.      Подняв голову, но не веки — и не обращая внимания на багряную лужицу на полу, и оставляемые на досках следы, — Скрипачка медленным шагом обошла свою жертву, и встав прямо позади неё, обняв не касаясь, занесла руку со смычком, выходя на поклон...               ...однако аплодисментов не было даже сейчас.                     

  ***** Послесловие *****

                       Тишина. Ветра нет. Свежевыпавший за ночь снег спрятал оставленную колёсами запряжённых лошадьми повозок колею, но не цепочку одиноких следов: кто-то прошёл здесь совсем недавно.   На пожелтевшей листовке на доске объявлений-рядом, крупными и хорошо заметными издалека буквами, значилось следующее:      

  ОНА ВЕРНУЛАСЬ

  И СНОВА

  ДАЁТ КОНЦЕРТЫ

  ! ! !

        А чуть ниже, и куда более мелким шрифтом:         «Пятнадцатилетняя девушка найдена мёртвой в ныне заброшенном здании театра-..»