Древние

  Я сидел у себя дома перед клавиатурой, в наушниках вновь заиграла Alienation мдм группы с любопытным названием MyGrain, которое содержало в себе сразу несколько смыслов, и то, что я вновь услышал именно эту композицию означало, что плейлист пошёл на второй круг: три часа моего воскресенья уже ушли на работу, а я едва ли преодолел и половину пути.   Я не слышал, как моя жена вошла в комнату, не знал как долго она стояла: посторонний звук я смог услышать лишь под самый конец пятиминутной композиции — когда все инструменты уже замолчали и лишь пара синтетических нот плавно ставили точку; повернулся я не снимая наушники, но от увиденного меня так сильно откинуло на стуле назад, что они сами слетели с головы.      Позвольте мне немного рассказать про мою жену: Кас, как её называю я, или же Кассандра — точнее Змея-Кассандра — как её звали коллеги, была невероятно высокой женщиной, из-за чего почти всегда смотрела на окружающих свысока. Во всех смыслах: природа наградила её овальным, сильно вытянутым лицом со специфичным разрезом глаз, а вечно повязанный тугой хвост, макияж и очки без оправы с самыми обыкновенными стёклами без диоптрий, вкупе со строгой одеждой и уничтожающим прищуром, что делал её и без того небольшие глазки совсем крошечными, лишь дополняли образ, превращая её в объект ненависти абсолютно всех коллег по работе, включая тех, кто с ней даже не пересекался.   Кассандра мигом взлетела по карьерной лестнице на самую верхушку, пройдясь по шеям и головам многих людей: кого-то сместили, кого-то уволили; одна ещё совсем молодая девушка лишилась только-только родившегося ребёнка, а одному мужичку в возрасте — которому не повезло с внешностью, что тем не менее совершенно не сказывалось на качестве его работы — пришлось защищать себя в суде в связи с обвинением в педофилии. Всё это и многое другое было делом рук моей Кассандры, и все вокруг — в том числе и я — прекрасно об этом знали: все её коллеги так же знали, что последние три крупные сделки с японцами были успешно закрыты лишь благодаря тому, что Змея-Кассандра легла в койку к каждому из троицы.   А вот чего они не знали, так это то, что Кас на самом деле не спала ни с одним из них: я могу вас в этом заверить, ведь на каждой из трёх встреч вместо Кассандры был я; именно я проводил переговоры и убеждал наших — теперь уже — друзей и партнёров, и именно мне пришлось плести сети лжи-и-обмана, чтобы заманить их в ловушку и завершить сделку, притворившись Кассандрой / Кассом, ссылаясь на языковой барьер (в конце концов они не знали с кем должны встречаться — в лучших традициях "Миссии Невыполнима"), и клянусь вам, если бы не мой безупречный японский, то хрен бы что у меня вышло — общайся я через переводчика! На какую-то секунду-другую я даже задумался о том, как бы всё упростило, если бы Кас действительно трахнулась с каждым из них по одиночке, а потом со всеми разом! Но мелькнула эта мысль лишь на секунду, ведь какой бы сукой её не видел весь мир, какой бы стервой она не была, было в этой женщине нечто такое, из-за чего я держусь за человека-которого-полюбил уже одиннадцать лет: за всю свою жизнь она ни разу меня не предала и не обманула — ни единого раза. Других — множество раз, но меня ни разу. И именно поэтому я не стал её расспрашивать о том, был ли Йоханс на самом деле педофилом или же «Змея-Кассандра» это подстроила ради продвижения по службе: я дружил с ним, любил его как человека и уважал его как мужика, и если он правда был виновен в том, в чём его обвинила моя жена, то спроси я об этом свою Кас, возможно узнал бы то, чего знать не хотел, ведь мне она никогда не лгала.      И сейчас передо мной стояла «Змея-Кассандра», «сука в очках» и «эта чёртова шлюха»: стояла в одном полотенце посреди лужи стекающей с неё воды, со спутанными длинными чёрными волосами, разбросанными по её плечами и спине, и с заплаканными глазами — я чётко видел это даже на совершенно мокром лице, которое она не удосужилась протереть хотя бы ладонью, выбежав из душа лишь накинув полотенце. Что же, по крайней мере стояла она не так долго (она всё ещё была мокрая), как могло показаться — это определенно светлый момент. Но недостаточно светлый, чтобы рассеять тот мрачный туман, что начинал окутывать меня тем сильнее, чем дольше я смотрел в её раскрасневшиеся глаза. Я застыл, вжавшись в стул от вида картины, которую не мог даже представить: её коллеги многое бы отдали за то, чтобы хотя бы раз увидеть Кассандру в таком состоянии, а если получится сделать фото... Вот только даже я не видел свою жену такой — ни разу за все те годы, что мы провели вместе!   Внешний вид Кас был-.. Напоминал-.. Она выглядела не просто заплаканной, а уставшей от жизни — потерянной, забитой и сдавшейся! Такой, словно за последние пол часа она пережила Великую Чуму, несколько войн, раскол целого Мира, атомную войну, но всё равно уцелела и продолжала жить, день за днём наблюдая за тем, как умирает наш мир, не в силах ни помочь, ни убежать и спрятаться. Она красными и вдавшимися в череп глазами смотрела на меня взглядом пребывающего в апатии суицидника, которого ещё до того, как тот нанесёт себе серьёзный вред, каким-то немыслимым чудом спасают уже в шестой раз! Кас смотрела на меня ничего не говоря ни губами, ни лицом, ни телом, но я всё равно ощущал исходящую от неё мольбу: она просила меня убить её, молила прервать её страдания и дать ей покой — и всё это было в её взгляде.   После секундного шока я одним движением поднялся со стула и рванул к ней, но позабыл про наушники, которые упали назад, тогда как провод шёл спереди: конец провода вылетел из разъёма легко и лишь едва задержавшись в нём, но и этого мгновения мне хватило для того, чтобы запутаться и потерять равновесия — исключительно из-за неожиданности, и приходящего следом осознания того, что я-дурак позабыл про наушники; размахивая рукой я смёл со стола горшок с фиалками, а запнувшись после этого события, я ногой так же зацепил ещё и стоящую чуть в стороне стола музыкальную колонку, в результате чего добрался до Кас на целых две секунды позднее планированного... но она этого словно и не заметила, продолжая смотреть на меня одновременно и спокойным, и извиняющимся, и молящим, и обвиняющим взглядом.   Я не знал, что произошло — не имел ни малейшего понятия: ни одной чёртовой мысли о том, что могло случиться и выбить мою Кассандру из колеи! — но всё равно принялся её успокаивать, понимая, что в этот момент она нуждается в этом как никогда, однако нейтральные формулировки и предложения обладают настолько слабым весом, что почти всегда лишь ухудшают ситуацию, а не успокаивают... Мне необходимо было знать причину, и к счастью — спасибо тебя, милая! — моя Кас заговорила отбросив все прелюдию и вступления, начав сразу с главного, пусть и не называя вещи своими именами.      — Т-там.. в ванн.. в-ванной...      И если за первую мысль, которая возникла в моей голове при чужих, произнесённых тихим запинающимся шёпотом, словах меня отправят в ад, то я не буду сильно упираться: «Неужели какая-то мышь или таракан способны довести женщину до такого состояния?! Кассандра, блять, ты издеваешься?!». Но подобная мысль возникла лишь на долю секунды: эта мысль возникла самой первой, да, но лишь одной из многих — никакая ползучая тварь не могла испугать мою жену до состояния близкому к «ненавижу эту жизнь, прошу, убейте меня»; да и не было в этих домах ни крыс, ни тараканов, разве что из канализации вылезут человеко-змее подобные твари из местной легенды нашего города...   На секунду я зацепился за эту мысль — профессиональное: люди, подобные мне, ищут вдохновение везде где только можно, зачастую хватаясь за любую соломинку в слабой надежде найти Нечто... даже понимания, что попытка обречена на провал. И порой это происходит совершенно в неподходящий момент.   Неожиданно, мои руки почувствовали сильное давление-и-тяжесть, и ещё до того, как я сумел осознать, чем это вызвано, мое тело отреагировало исключительно рефлекторно: я обхватил падающую Кас, у которой внезапно подкосились ноги и которая совершенно точно упала бы, если бы не моя поддержка; я мягко-и-аккуратно усадил её на пол и прямо в стекающую лужу — о чём я подумал лишь парой мгновений позже, когда уже сам присел рядом с женой и почувствовал КУДА сел; Кас не сопротивлялась, но жадно впивалась в меня своим взглядом, словно что-то хотела сказать или же наоборот услышать. Я как можно спокойнее попытался узнать, что именно находится в ванной, затолкав мысли о тараканах как можно дальше — чтобы не злиться на свою жену понапрасну.      — Я... оно... Не ходи туда!      Последние слова она произнесла чётко и повысив голос (учитывая, что до этого она шептала, то слова получились привычной громкости, хотя в её состоянии могли сойти за крик), и если она пыталась меня предупредить и предостеречь — а сомневаться в этом не приходилось — то вышло у неё ужасно, но я благодарен самому себе за выдержку, благодаря которой я смог сдержать скептическую маску, которую укрытая одним полотенцем, мокрая и с заплаканным лицом женщина так и не увидела: это могло лишь ухудшить её состояние, а мне это было совершенно не нужно.   Здравый смысл был краток и прямолинеен: «Пойди в ванную и посмотри, если придётся — потащи Кас с собой, чтобы ей было спокойно. Если увидишь ползучую тварь — либо убей, либо поймай и выкинь», однако я сидел на краешке лужи ещё несколько минут в бессмысленных (для меня) и так необходимых (для Кас) разговорах буквально обо всём: бОльшую часть своей жизни Кас работала языком и добилась немалого благодаря ему, а теперь же она оказалась на месте той, кому промывают мозги пустым трёпом и болтовнёй... Какое же странное это существо — человек: странное, нелогичное, иррациональное и даже в какой-то степени глупое.   Пока моя жена успокаивалась, я успел её кое-как обтереть имеющимся в моём распоряжении тряпьём (не поднимаясь и не отходя от неё), и от части поправить ей волосы: если не обращать внимание на красные глаза и немного пустой вид-и-лицо, то выглядела Кас в этот момент вполне притягательно и даже несколько возбуждающе, что и стала мне сигналом о том, что пора ставить точку во всём этом ужасе. Я неторопливо поднялся сам, аккуратно — и не торопя — поднял Кас на ноги, дал ей несколько секунд сказать что-нибудь, однако она молчала, и потому обнимая её за плечи пошёл вместе с ней к ванной комнате, идя на пол шага впереди.   Дверь была прикрыта и не заперта, а из щели толщиной в мизинец бил свет и выступали редкие облачка – скорее струйки — пара: вода всё ещё была включена, и открыв дверь так, чтобы мы оба могли видеть происходящее внутри, я намеревался сам зайти под струи воды и выключить душ.      ***      Они стояли в дверном проёме помещения, которое было достаточно крупным и просторным, чтобы вместить в себя пару туалетных столиков с зеркалами, унитаз, две ванные у противоположных стенок и крупную душевую кабинку, в которой не было бы тесно и четверым — прямо перед ними. Экзотическое красновато-розоватое дерево, что ровными рядками досок выступало в роли всех стен душевой, за исключением фронтальной-стеклянной, на целое мгновение скрыло от взгляда мужчины ту ползучую тварь, с которой успела познакомиться его жена; почуяв знакомый запах человеческой самки, Оно резко вытянуло свои длинные конечности вперёд и легко притянула к себе Кассандру, протащив ту через всё помещение прямо в душевую кабинку.   Мужчина раскрыл глаза от удивления, застыв как парализованный и наблюдая за тем, как его Кас подняло в воздух нечто неописуемое, удерживая свою жертву за ноги и заставляя ту висеть головой вниз; висящая вверх ногами Кассандра увидела, как её любимый муж поспешно выбежал в коридор — как она того и боялась...      Полотенце слетело с женского тела.      Прошло всего несколько секунд, прежде чем в дверном проёме вновь стоял человек: держа в одной руке толстую тетрадь и карандаш во второй, мужчина принялся водить своим неизменным инструментом даже не глядя на бумагу — он смотрел перед собой и даже не моргал, и рука его двигалась всё быстрее и быстрее. Затем он перевернул лист, начав рисовать уже на втором, но всё так же не уводя взгляда от разворачивающейся картины. Рисовал он очень схематично, исключительно резкими-и-краткими, но отнюдь не только прямыми, линиями — иначе он просто не поспевал за происходящим, ведь творящиеся на его глазах развивалось-и-изменялось так стремительно, что голова начинала идти кругом! — однако всё равно старался запечатлеть каждую сцену, каждую деталь, каждый важный нюанс: когда всё закончится, он займётся зарисовками как следует, превратив их в нечто совершенно немыслимое!      На первом наброске несколькими математически точными рывками были обозначены границы помещения — для масштаба, — а так же душевой кабинки, линии для которой были намного чётче и выполненные с более сильным нажимом, словно показывая важность этого элемента. В центре же листа без труда угадывалась женская фигура: без одежды, голова внизу, руки спрятаны за спиной и не видны на рисунке, сильно раздвинутые в стороны ноги находились в самом верху, а со всех сторон вокруг девушки находилось множество волнистых линий. Больше на этом рисунке ничего не было.   На втором наброске схематично были нарисованы части женского тела в виде отдельных, самостоятельных кадров на манер коллажа; каждый фрейм концентрировался на отдельном участке тела, и было тут всё, что находилось ниже пояса. Отдельный кадр со ступнями и акцентом на схематично нарисованных пальцах; отдельный кадр с щиколоткой и пяткой — тут линии были куда темнее, а нажим сильнее; рядом имелся кадр с согнутым коленом, позволяющим увидеть саму ямочку. Остальные кадры поднимались всё выше и выше — до самого пупка — и абсолютно каждый из них помимо фрагмента женского тела так же содержал посторонние линии, в которых начинали вырисовываться кальмароподобные щупальца: о том, что это были именно щупальца, можно было догадаться лишь исходя из сюжета, ведь деталей пока ещё не было — просто наброски.   Третья страничка продолжала идею, но концентрировался на верхней половине тела: немного внимания было уделено животу; чуть больше внимания досталось груди — с видом снизу и торчащим соскам; высоко задранным руками и выбритым подмышкам отводился самый крупный кадр, занимающий почти половину тетрадного листа; в углах расположились кадры с ключицами и шеей. Как и на прошлой странице, на этой так же присутствовало не только женское тело, но и принадлежащие существу щупальца: художник не стал вырисовывать каждое отдельное, а вместо этого нарисовал всего три — хотя на самом деле их было куда больше — проведя их через каждый кадр-и-поверх так, чтобы объединить их в единую нить, в результате чего перспектива и глубина каждой микро-сцены мгновенно оказалась нарушена из-за своеобразной иллюзии «что находится на переднем плане, а что на заднем?».   Ещё один лист вновь был на две трети пустой, как и самый первый, снова сконцентрировавшись на общей композиции и преимущественно на девушке, хотя несколько кратких линий для масштаба и перспективы по прежнему присутствовали, и потому легко можно было мысленно дорисовать душевую кабинку, где выгнув спину и выпятив грудь и живот вперёд, прямо в центре рисунка находилась девушка: расположилась она левым боком к зрителю, голова её уже была вверху, а над ней высоки тянулись обе руки, на запястьях которых было в спешке намалёвано пятно. Такое же пятно имелось в районе пояса, в районе согнутых колен и щиколоток. Ещё одно едва заметное было на шее, но возможно это было непроизвольное-но-сильное касание бумаги карандашом. Положение девушки отдалённо напоминала букву ”L”, где в качестве нижнего хвостика — а точнее двух с небольшим расстоянием между ними — выступали её ноги, а длинная же черта была не прямой, а изогнутой — как и женское тело.   Следующий лист полностью повторял позу девушки с предыдущего, и потому нарисована она была в четыре росчерка с несколькими штрихами поверх, тогда как фокус был сделан на тех самых пятнах, где не придавая значения масштабу было достаточно точно изображено то, КАК имеющие объём, и даже лёгкую тень, полоски обвивали простые и неинтересные линии, которые в свою очередь представляли ту или иную часть женского тела; пятнышко на шее так же превратилось в узелок.   На соседнем листе наблюдающий за насилием над его собственной женой мужчина начал делать попытки зарисовать текстуру кожи-и-тела Нечто, что находилось в его душевой: линии были поспешные и в отличии от предыдущих очень неточные, но даже так в них можно было разглядеть склизкую и скользкую поверхность, причём сразу в двух вариантах — один под струями воды, а второй в сухой обстановке; под каждым фреймом он нацарапал несколько неразборчивых букв, перейдя на новую строку. Два последующих кадра тоже старались запечатлеть текстуру, но уже с другой части тела Существа: они напоминали кору дерева и разбитый, раздробленный кирпич — тоже в двух вариантах, мокрый и сухой, и едва ли отличались друг от друга — лишь оттенком, но не фактурой; под каждой текстурой так же появились закорючки-пометки. Далее шла ещё одна текстура, однако она была не закончена — лист поспешно перевернули.   Вновь несколько точных линий-стенок и Кас в центре кадра, а деталей на этот раз было больше, чем на всех предыдущих листах вместе взятых, что говорило о том, как долго женщина провела в следующей позе, раз у художника появилась возможность уделить столько внимания: она была лицом ко зрителю, руки по прежнему подняты вверх и связаны, ноги раздвинуты уже так широко, что ещё немного и был бы самый настоящий шпагат. Лицо Кас не имело черт — видимо художник не посчитал нужным тратить время на подобную мелочь, будучи в состоянии нарисовать его и по памяти — однако широко раскрытые от ужаса глаза он запечатлел; запечатлел и сохранил так же и тоненькие струйки, что с учётом обстановки в которой находилась женщина, должны были представлять собой не воду, а слёзы. Много слёз. Нарисовал он и рот, в который вползало извивающееся длиннее щупальце: текстуры, само собой не было, но тени были — чтобы показать все жилки и крупный диаметр. Внизу же рисунка имелось ещё одно щупальце,что исчезало в женском теле прямо между широко раздвинутыми ногами — этому моменту он так же уделил особое внимание, вынеся отдельный кадр внизу-и-справа листа: на этот раз — имея достаточное количество времени — мужчина вырисовывал каждый сантиметр, каждый изгиб-и-тень тела, позволяя с анатомической точностью разглядеть сильно раздвинутые половые губы и стекающую по ним слизь... И когда он успел войти в помещение и подойти так близко, чтобы всё это разглядеть?! Он же стоял у двери...   Следующий же листы уже не имел права называться набросками, представляя собой полноценные — пусть и монохромные — картины: позы менялись, но суть всегда оставалась одна — женщина была обездвижена и связана тем Ужасом, что её без остановки насиловал, а художник старался перенести на бумагу каждую деталь этого поистине волшебного процесса.   Часть листов акцентировала внимание на жертве, тогда как другая на существе и на его небольшой, вечно извивающейся и передвигающейся из одного угла душевой в другой, то оставаясь на полу, то поднимаясь под потолок — не выпуская женщину из пут и не прекращая насилия — бесформенной массе, которая напоминала клубок змей или даже дождевых червей. Используя лишь простой карандаш художник постарался передать каждый оттенок красного и розовато-фиолетовых цветов за счёт нажима, разных типов штриховки и невероятной игры теней: именно благодаря последним без труда удавалось почувствовать объём каждого из щупалец, а так же их мощь и силу с которыми они проникали в женское тело; на тех листах, где в кадре было видно лицо Кассандры, можно было почувствовать даже ту невероятную скорость, с которой двигалась извивающаяся и чуждая привычному миру плоть — это читалось в заплаканном лице несчастной и в особенности в её взгляде, который подобно зеркалу отражал суть происходящего, позволяя зрителю прочувствовать всё то, что чувствовала женское тело.   Были среди рисунков и те, на которых Кассандра вообще отсутствовала: художник рисовал не только взаимодействие двух тел — человеческого и черве-подобного — и непосредственно акт слияния и изнасилования, но и само существо. Подобные рисунки всегда сопровождались краткими многочисленными миллиметровыми линиями расположенными парами или тройками, что служили мужчине подсказками на будущее о том, что сюжет кадра происходит в движение — отсюда неточность, размытость и частичное наложение одних элементов на другие, что к слову было очень полезной заметкой, ведь каждый из многочисленных отростков в клубке постоянно смещался с переднего плана на задний, то вылезая наружу, то скрываясь где-то в глубине склизкой массы — поди разберись, где-что-куда-и-когда; на всех рисунках извивающаяся масса выглядела склизкой и липкой, даже будучи мокрой — этому моменту художник старался уделять больше внимания, периодически прерывания процесс рисования прочих элементов возвращаясь к этому.   В сюжетах последних листов отчётливо стала прослеживаться тема боли и агонии, и выражалась она уже не столько лицом — которое на рисунках появлялось всё чаще и чаще, ведь автор старался зарисовать всё женское тело разом — а тем, как выгибалось, а позже и деформировалось женское тело. Вскоре карандаш стал впиваться в бумагу настолько сильно, что на рисунках появилась и чёрная вытекающая из женского тела кровь, и словно желая внести уточнение для тех, кто ещё не догадался, на последнем развороте автор нарисовал разорванное в клочья женское тело: теперь ни у кого не останется сомнения в том, что чёрные водные фрагменты на листах ранее — это именно кровь, а не что-то иное...      ***      «Только не снова...»   «Куда он?.. Почему убегает?..»   «Кровь приливает, голова начинает болеть...»   «Полотенце...»   «...хотя какая уже разница...»   «Он вернулся!»   «Что...Что происходит...»   «Дорогой, не сейчас...»   «Отпустите...»   «Только не снова...»   «Слишком глубоко, глубже чем он...»   «Больно, опустите, отпустите...»   «Ох... медленнее, прошу...»   «Когда он закончит?..»   «Хватит рисовать, помоги...»   «Ах... только не снова...»   «Жарко...»   «Голова раскалывается... Больно...»   «Когда же он закончит и снимет меня?..»   «Сколько уже прошло часов?...»   «Хватит...»   «Остановитесь... оба...»   «Что...Что? Что с ним происходит?! Почему он... Милый?..»   «Не могу говорить и кричать — слишком глубоко!»   «Поднимайся, милый!»   «А-ах... Пожалуйста, дорогой, приди в сознание, пока они... ах..»   «Как же больно, как же хорошо...»   «Милый, очнись, поднимись...А-Х!».   «Прости меня...»   «Прости меня...»   «Прости...»   «Прости...»   «Прости...»   «Ещё... Глубже...»   «Ещё...»      ***      Она видела неподвижно лежачее тело своего мужа, что потерял сознание от невыносимой температуры, и понимала, что ему необходима срочная помощь, но ничего не могла с этим поделать: в течении последующих сорока минут она ничего не могла с этим поделать...   Когда же извивающаяся масса отпустила Кассандру и скрылась в унитазе, затолкнув себя в него так же легко и естественно, как легко и естественно заталкивала себя в женщину ранее, мужчине уже помощь была не нужна. Это же подтвердили и приехавшие врачи, дверь которым открыла укутанная в одно полотенце женщина.   Кассандра не стала никому рассказывать о том, что случилось в душевой именно с ней — кто ей поверит? Но каждый раз заходя в ванную справить нужду, она присаживалась с опаской и замирающим сердцем. К счастью, история больше не повторялась.   Вдова в течении целой недели не знала что ей делать с тетрадью, которую её муж со страстью безумца, и без единой остановки, наполнял набросками разной степени проработанности на протяжении почти семи часов в то самое время, как её насиловали; Кассандра приняла единственное верное по её мнению решение: вырвав несколько страниц, она решила отнести все рисунки в офис мужа, прекрасно понимая ценность контрактов, а так же открывающиеся или закрывающиеся дороги после успешно выполненного, или наоборот разорванного договора, в котором участвуют столь крупные суммы.      Среди вырванных листов были лишь те, где её покойный муж приукрасил реальность в связи со своими фетишами относительно Её тела, о которых другим людям знать не стоило; последние же страницы, что изобиловали чёрной кровью и оторванными, разбросанными по сторонам и сползающими по стеклу душевой конечностями и фрагментами женского тела Кассандра оставила — это была часть работы её мужа и ничего постыдного в них не было: подобными рисунками был забит весь рабочий компьютер, а некоторые даже украшали стены квартиры на широких плакатах. Невымышленные сцены собственного изнасилования она не только оставила в тетради, но и отсканировала — исключительно из практических соображений: в конце концов теперь ей придётся зарабатывать себе на жизнь в одиночку, и если она оставит зарисовки и полноценные кадры, в которых без труда узнаётся она-сама, это может быть очень полезным в будущем... Вряд ли найдется кто-то, кто оценит нарисованное карандашом так же высоко, как высококачественные фотографии, но как знать?      «Лучшие сидеть с полной рукой карт и так и не воспользоваться ни одной, чем оказаться в жопе и не иметь возможности отбиться за неимением таковых», размышляла Кассандра понимая, что хуже того, что произошло с ней в её же собственной душевой, уже никогда не будет. Тем более что после сделок с японцами за репутацию ей уже беспокоиться нет смысла.      ***      — Слушай внимательно: даже если я поверю — а я не поверю, уж прости меня — но даже если бы я поверил, что всё, что находится в его тетрадки было на самом деле, я бы всё равно не согласился использовать материал человека, который погиб рисуя его! ПОСРЕДИ РАБОТЫ, КОТОРУЮ ОН ВЫПОЛНЯЛ ДЛЯ НАС! - произнёс сурово мужской голос.   — Но ведь детали...   — Более того: никто не пропустит компьютерную игру с подобными сценами.   — Мы не будем вставлять акт изнасилования в игру, - поспешно заговорил второй мужской голос, раздаваясь с противоположной стороны стола, - мы лишь используем сам материал и адаптируем его под игру в сценах смерти существ. У нас есть игровые моменты, когда камера детально показывает игроку расчл...   — ТЫ ХОТЬ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, О ЧЁМ ГОВОРИШЬ?!   — Но игра УЖЕ имеет 18+ рейтинг! А в его работах есть именно то, что нам необходимо с учётом поставленных целей!   — Ничего. Из этого. Не попадёт. В нашу. Игру.   — Почему? Я не понимаю... Мистер Адамс, это великолепный материал, который повысит не только качество и проработку самой игры, но и прибыль — как следствие! От 18+ игры с подобным жанром игроки ожидают видеть именно ЭТО, и мы можем им это дать — благодаря рисун...   — Рисунков больше нет — как и автора, — я вернул их вдове, а та их уничтожила; добавлять в игру больше нечего.   — Мы скроем кому принадлежал материал: никто не свяжет игровые сцены и смерть одного из наших программистов друг с другом... - в последней попытке пытался переубедить его работник.   — Я всё сказал. Свободен.      Через несколько секунд дверь захлопнулась и в офисе остался лишь один человек. На протяжении следующих десяти или пятнадцати минут мистер Адамс сидел глядя пустым взглядом на дверь, а тетрадка погибшего работника всё так же лежала в ящике его стола.   Его не волновал тот факт, что добавь их программисты и художники подобные сцены в будущую игру, их компания привлечёт к себе внимание и множество вопросов о том, откуда они черпали вдохновение для столь детальных, ярких и сочных, но ужасных сцен — привычные шаблонные фразы-отговорки легко бы подошли и под этот случай (да и не его отдел должен волноваться о подобной ерунде). Не волновал его и тот факт, что их компания будет использовать материалы ныне покойного автора: в конце концов тетрадь принесла сама Кассандра Л. считая, что её муж был бы счастлив увидеть свои наброски и рисунки в их будущем проекте — в той или иной форме (тем более что именно этим он, вообще-то, и занимался в те выходные — набросками для игры, которые после станут 3D моделями). Нет, тревожило его нечто совсем иное.   Кассандра, жена покойного и та, кто принёс тетрадь, поделилась последними работами своего мужа, заявив что тот работал над проектом для компании: «Да, я была для него в каком-то роде музой и потому присутствую на части набросков, я знаю», сказала она тогда. Женщина не сильно стремилась поместить данные работы в игру, но явно — и неоднократно — указала на то, что ей важно показать последние работы её ныне покойного мужа его начальству (то есть Адамсу): «Считайте это последней волей погибшего». Мистер Адамс согласился с тем, что работы действительно великолепные, и что их можно использовать для игры — и это действительно было так — однако с учётом того, что нарисовавший их человек внезапно погиб во время работы над ними, это может создать кучу проблем в прессе, которые их компании совершенно ни к чему. Обе стороны пришли к согласию не торопить события: работы пока останутся в офисе, и возможно — возможно — будут использованы в будущем, а если нет, то вернутся к вдове.   Само собой Мистер Адамс обратил внимание на то, что героиня сюжетов — эта та же самая женщина, с которой он разговаривал (а теперь она ещё и была вдовой): многие, пусть и далеко не все, наброски относились к той категории документов, которую уважающие себя девушки и женщины стараются прятать, а не раскидываться направо и налево. Кассандра Л. не показалась мистеру Адамсу той-что-не-уважает себя — и даже наоборот — да и она сама ни словом, ни жестом за весь разговор ему ни на что не намекнула, но вот рисунки говорили сами за себя: женщина могла смело убрать часть из них и ничего бы не изменилось, но зато ей не пришлось бы выставлять себя как товар на прилавке — почему же она так не сделала?.. Однако было кое-что, что зацепило его внимание куда сильнее, и эта мысль отметала в сторону все другие.      Несколько лет назад он ездил с семьёй отдыхать на курорт, где в один из дней стал свидетелем того, как к берегу прибило тело члена местного клуба дайверов, и Адамс оказался в числе тех, кто помогал девушке выбраться из воды, а после — и совершенно случайно — ещё и встретил её в кафе. Узнав её — в конце концов он находился рядом с ней в тот момент, когда люди осматривали тело на наличие повреждений, коих не оказалось — он подсел к ней с целью перекинуться парой нейтральных фраз, поднять ей настроение и вернуться к семье в отель, но неудачницу-дайвершу словно прорвало на таящиеся внутри неё эмоции и переживания по поводу случившегося, и она вылила на него всю историю, а Адамс эту историю заглотил чуть ли не залпом и не перебивая — настолько странной и непривычной она оказалась...   … и вот сейчас в его столе лежала тетрадка с рисунками человека, которого уже больше нет; тетрадка с рисунками, которые были такими же странными, как и услышанная в кафе-под-небом история: сюжет и персонаж отличались, но стержень произведения и детали были невероятно похожи, а оба персонажа были живы-здоровы в конце, имея красивую историю, но никого, кто бы мог её подтвердить. Вот только во втором случае имелся связанный с историй труп: если всё произошедшее было правдой, тогда зачем Кассандра Л. принесла рисунки покойного мужа? Уж явно не из-за ”последней воли умирающего”.      «Нет, ничего из этого не попадёт ни в игру, ни в руки вдовы: не раньше, чем я-лично найду ту безымянную девушку из клуба дайверов и не поговорю с ней... А после стоит ещё и свести их вместе и поговорить уже с обеими разом».      Прищурившись, мужчина задумчиво наблюдал через стекло за высокой женщине в строгом костюме и очках, что только что покинула его кабинет стуча по полу каблуками, и которая прямо сейчас требовала извинений от случайно задевшего её локтем работника — в этот момент она почему-то напомнила ему змею; в голове возникли детальные рисунки некоторых из частей её голого тела, нарисованные рукой ныне покойного художника его команды, а мозг мысленно повесил на них бирку «Опасно!».   Резко выпрямившись, мистер Адамс поспешил прочь из кабинета, желая снять копии с каждого тетрадного листа.