Да что он, сука, творит?

      Что Илья понимает, как только заходит в Вовину квартиру, что в ней довольно уютненько. Он разувается, снимает куртку и рассматривает стены. Пиздато.       — Ну че, - выводит Илью из мыслей Вова, — пошли на кухню.       Вова кипятит чайник и шарится в чайных пакетиках, пока Илья неловко садится за стол, следя за действиями крашеного брюнета. Уют резко перерастает в некомфортную тишину.       — Тебе с сахаром?       — Не, и водой не разбавляй. Спасибо.       Они сидят друг напротив друга и молчат. За окном снегопад. Охуеть, Илья, настолько всё плохо, что всматриваешься в открывшиеся виды за стеклом?       А что ещё делать, когда в мыслях пустота и лишь одно желание — согреться да свалить поскорее. Как-то неудобно.       Промерзшими, немного дрожащими с улицы пальцами, Маз касается горяченной кружки, постепенно согреваясь. Напротив него Вова, подпиравший лицо кулаком и нещадно топящий чайный пакетик, то вытаскивая, то обратно кидая в кипяток.       — А где Алина? - интересуется Илья сиплым голосом от долгого молчания.       — К родителям уехала, - отвечает как-то грустно, наконец оставляя в покое верёвочку от пакетика, и подносит кружку ко рту. — А Ксюша в Москве?       — Не, в Питере.       Вова хмыкает. И всё. Разговор закончился.       Илья сразу отпивает несколько больших глотков, оставляя чай совсем на донышке, после чего негромко хлопает по столу ладонями и поднимается со стула. Братишкин смотрит на него из-под ресниц, одаривая скучающим взглядом.       — Что ж, - Мазеллов прокашливается от какого-то странного першения в горле, — спасибо, что позвал. Чай охуенный, аж жарко становится, не то что тепло. Я домой, наверн.       Илья разворачивается, как Вова вскакивает со своего места и хватает Маза за руку, отчего тот удивлённо оборачивается.       — Че такое?       — Подожди, пожалуйста, блять, просто, сука...       Мазеллов хмурит брови, пока Братишкин тянет руку к его волосам и пытается их как-то аккуратно взъерошить. Илья невольно отодвигается, щурясь.       — Вов, у меня что-то на голове?       Да ответь ты, блять, уже что-то, Вова! Молчание, как удар под дых, и Илья вот-вот готов раскашляться до крови в мокротах, но упорно сдерживается. Что-то ему подсказывает, что это неадекватно. Что всё это — ебаный сюр.       Особенно это чувствуется, когда губы Вовы находятся в сантиметре от губ Ильи, а его дыхание опаляет кожу, такое рваное и судорожное. Но только Братишкин подаётся вперёд, тычась своими губами в чужие, также быстро отстраняется. Он широко распахнутыми глазами смотрит на Мазеллова и отдёргивает свою руку, прижимая к груди и гладя своё запястье. Илья сжимает зубы до скрежета. Что за нахуй.       — Пиздец, - тихо молвит Вова, проходя мимо него в прихожую, будто всё это в порядке вещей, — давай провожу тебя до лифта.       Илья думает, что въебал неплохих таких колёс, раз его так плавит, а всё вокруг кажется нереальным.       Он быстро напяливает обшарпанные кроссы, надевает куртку и застёгивается, прячась в капюшоне. Вова надевает лишь обувь.       — Готов?       Мазеллов кивает. Голоса нет.       Братишкин поворачивает пару раз ключом в замке, и они выходят в коридор парадной. Илья вызывает лифт, пока Вова закрывает дверь. И пока шеф идёт сюда, Маз думает, что ёбнется в лифте тут же, как только в него зайдёт.       Вова подходит к нему, и Илья мысленно материт лифт, разъезжающий по всем этажам, кроме того, на котором были они.       — Как-то по-пидорски получилось, - пытается оправдаться Вова, чеша репу, — ты уж прости. Помнишь, в щёчку меня целовал?       Илья незаметно кивает спустя секунд пять.       — Думал, тоже поцеловать. Но как-то хуёво вышло. Не смешно.       Двери лифта распахиваются, и Илья медленно заходит внутрь.       — Да лан, Вов, забей, - развесёлым и неестественным голосом произносит Маз. — Я просто устал. А так всё норм.       Кажется, это срабатывает, и Вова улыбается кривой улыбке в ответ.       — Покеда, - прожимает кнопку первого этажа и салютует.       — Пока.       Братишкин быстро идёт обратно к себе, также шустро открывая и закрывая дверь, после чего бросает ключи куда-то в глубь квартиры и опирается спиной на входную дверь, пряча лицо в своих руках. Да что он, сука, творит? Видит в человеке кого-то другого, что-то до боли знакомое и родное, но не понимает ни себя, ни своих чувств, творя какую-то хуйню и размывая границы адекватности к чертям. Неудобно перед собой. Неудобно перед всеми. Неудобно перед ним.       В это время Мазеллов, кажется, оставляет небольшую вмятину на двери лифта, смачно пиная её под шёпот из пиздецчтозахуйнящасбыла.       На улице всё также идёт снег. Подступает кромешная тьма: солнце садится, так и не выглянув из-за плотных белых туч, застлавших небо. На другом континенте зачатки рассвета.