Трое могут дружить

Когда-то Сайно обмолвился, что трое могут дружить, если двое из них помогут друг другу спрятать труп третьего, и сложно утверждать, было ли это шуткой, хотя сказанное определённо заслужило тот самый взгляд Тигнари, после которого полагалось молчаливо утечь под стол. Чего Сайно, конечно, не сделал. Иногда, глядя на аль-Хайтама, Кавеху думается: нет, всё-таки это не шутка. Но он не стал бы просить кого-то третьего — о нет, это слишком личное. Он бы управился сам. С чувством, с толком, с расстановкой и лютым бешенством, в которое его с завидной регулярностью вгоняет любимый сосед одним движением брови, способным выразить вековое пренебрежение, тщательно соскобленное со всех закоулков Тейвата и сконцентрированное в одном-единственном человеке — рождённом, чтобы его, Кавеха, раздражать. Нет, порой аль-Хайтам кажется даже мирным. В подобное сложно поверить, не будучи самим свидетелем, но Кавех может поручиться за свои слова, ловя его в столь редкие мгновения, когда аль-Хайтам слишком углубляется в чтение или выводит своим размашистым почерком рекомендации к научным работам (а не Кавеха из себя), или задумывается слишком крепко, чтобы заметить, как лёгкой рукой на клочке пергамента вырисовывается не очередная лепнина будущего шедевра, а острота скул, росчерк ключиц или пики костяшек на крепком, но изящном запястье. Задумавшись, аль-Хайтам постукивает пальцами по краю стола, что и бесит, и прельщает одновременно. Проще говоря, как человек творческий, Кавеху нравится созерцать красоту, нравится переносить её на холст — до тех пор, пока носитель сей красы не выдаёт что-то костедробящее. В остальном наброски аль-Хайтама его умиротворяют, парадоксально успокаивают и порой настраивают на нужный лад. Их паразитический симбиоз удивителен. По крайней мере, Тигнари не устаёт поражаться их сосуществованию за каждым пятничным ужином. — Что, снова проблемы с фантазией? — голос аль-Хайтама звучит с долей насмешки. Даже не шибко злой. Шелестит переворачиваемая страница. Кавех оторопело моргает, осознав, что вовсю занят штриховкой чужих волос, пока в мыслях возводит колонны на новом объекте. — С чего ты взял? — он торопливо закрывает локтем нарисованный кусок, с сожалением думая не о вероятности запачкать рукав, а о том, что грифель может смазаться. — Ты всегда так делаешь. Ищешь у меня выход, — аль-Хайтам даже не поворачивается, словно давая разрешение и дальше любоваться собой. Не хватает только солнечных лучей, играющих с серебром в волосах. Вот же сволочь. Кавех закатывает глаза, мысленно обращаясь ко всем Архонтам разом. — Знаешь, иногда я думаю, что с тобой вполне можно мирно ужиться, что ты почти нормальный человек, — звучит почти философски. Кавех говорит, по-прежнему глядя в сводчатый потолок, будто на штукатурке вот-вот появятся ответы на все мучающие его вопросы. — Иногда? Звучит, будто: «Я, что, плохо стараюсь?». Издевается. Аль-Хайтам захлопывает книгу. Звук почти неразличим, потому что с источниками знаний он соблюдает и дистанцию, и пиетет — всё, чего не хватает в его общении с живыми людьми. — Да, — Кавех переводит на него взгляд и вновь вспоминает слова Сайно о настоящей дружбе двоих, возникающей через закапывание трупа третьего, потому что в глазах аль-Хайтама пляшут самодовольные искры. — До тех пор, пока ты не открываешь рот.