Жить через линзу телескопа

  Мне правда жаль живущую тут девушку.      В её комнате — малой из двух — окно всегда закрыто чёрными занавесками, однако в ней она проводит не очень много времени, предпочитая другую, и потому вижу я её достаточно часто.   Низенькая, хрупкая, очень тихая и вечно грустная. Живёт она с бабушкой, заботясь и ухаживая за ней всё свободное от учёбы и подработки время. Бабушка её глухая, что с учётом их соседей невероятно иронично. Жестоко, но иронично, ведь со всех сторон им достались весьма шумные соседи: в квартире снизу живет ребёнок, чьи родители весь день проводят на работе, и потому не в курсе того, как много и как громко он орёт играя в «квадратную игру»; слева живёт молодая, вечно ссорящаяся (а потом мирящаяся, и снова ссорящаяся) пара, которая не далеко ушла по интеллектуальному развитию от мелкого засранца, проводящего с наушниками на голове и микрофоном у рта добрую половину дня, едва только придя домой из начальной школы; ну а сверху — и на последнем из доступных моему телескопу этаже — обосновался очередной любитель музыки, чьими музыкальными вкусами могут наслаждаться не только соседи-по-стенке, но и соседи через дорогу (и стыдиться ему явно нет смыла — музыка хороша!).      Не нужно уметь читать людей, чтобы понять что тихой-и-вечно-грустной девушке плохо, а допустимая для неё доза повседневного шума явно превышает все мыслимые и немыслимые нормы, сильно перевалив за красную линию, обозначающую критическую зону: в свои семнадцать лет она уже передвигается едва ли лучше, чем её бабка, постоянно держа одну ладонь на стене во время ходьбы по квартире, того и грозясь упасть; морщиться и жмуриться от невидимых источников боли она так часто, словно настроена на телепатическую связь с двумя бессмысленно воюющими друг с другом армиями солдат, улавливая их боль, их мысли и страхи.   Она непроизвольно дёргается при каждом вскрике с одной из сторон, и уже даже не замечает этого, а вот я это заметил! А она заметила меня...      Однажды ночью она стояла на коленях перед окном, положив руки — и голову на них — на подоконник, и грустным взглядом осматривала окна в моём доме, неспешно двигаясь от одного края к другому, постепенно спускаясь всё ниже и ниже, пока наконец не встретилась взглядом со мной.      Она улыбнулась мне и улыбка ей далась с огромным трудом. С куда большим трудом, чем последующие слова «спокойной ночи, я тебя запомню». Затем она вновь улыбнулась, но тут же мягко уронила голову на бок, позволив мне любоваться лишь её прекрасной макушкой; я отошёл от окна, готовясь ко сну, первым. А через пару дней несколько моих старых друзей сообщили мне, что услышали в новостях упоминание моей улицы и номер дома-напротив в связи с самоубийством девушки — я соврал, что ничего не видел. Само собой, на мою оговорку никто из них не обратил никакого внимания.      Сейчас в этой квартире живут уже совершенно другие люди, и потому в эти три окна я стараюсь лишний раз не заглядывать, храня память о прежних жильцах — так, словно ничего не произошло. Так, словно я действительно ничего не видел... то есть... не слышал.