Ты снова надела красное

Когда мы впервые встретились мне было 17, а ей 15. Тогда эта разница в жалких два года казалась мне пропастью. Я смотрел на неё с ноткой высокомерия как смотрят не самые лучшие учителя на своих юных учеников. Мой тон в разговоре с ней иногда даже приобретал поучительный окрас. Смешно, учитывая, что я ей говорил. Она была дочерью мэра, а я сыном аптекаря. Мы никогда не должны были встретиться. Даже пересечься взглядами на чёртову секунду. Но мы встретились, потому что это глупое голубоглазое создание было слишком любопытным. До встречи с ней я и не подозревал, что наш нищий район мог вызвать у кого-то интерес. В тот день я шёл с завода, безумно уставший и разбитый. Я устроился туда, чтобы помогать семье, хотя сам никому бы никогда в этом не признался. Я говорил друзьям, что пошёл работать ради денег на сигареты и выпивку. Они кивали и говорили, что я крут. Я говорил семье, что пошёл работать лишь бы меньше лицезреть их лица. Они молчали и оставляли мне лучший кусок пирога. Она возникла посреди дороги внезапно. Белокурая, в голубом платьице, слишком чистая для этого района. Я вспомнил, как мать рассказывала мне про своего братца, который видел странные вещи, из-за чего его поселили в дурку. Мама посещала его пару раз, но всегда одна. Единственное, что я знал, – у него взгляд как у мертвеца. Глупо, но я почти сразу зажмурил глаза и завертел головой. Я был молодой и боялся смерти и всего, что с ней было связано. А сумасшествие – это как умереть, не физически, но душевно. Когда я их раскрыл девочка не исчезла. Это вызвало у меня вздох облегчения, потому что мне казалось, что это самое прочное доказательство её реальности. Впрочем, она действительно существовала. Оказалось её зовут Габриэль. Мне не нравилось это имя. От него веяло чем-то благородным. А от подобных слов – «благородство», «аристократия» – меня тошнило почище, чем после хорошей пьянки. Смешно, но я гордился своим именем – Александр. Оно казалось мне грубым и мужественным и вовсе не «благородным». Как-то раз я заявил об этом Габриэль, она посмеялась и рассказала, что у меня множество тёзок среди нелюбимых мною аристократов. Вспомнила какого-то Александра Македонского. Я тогда жутко обиделся и не разговаривал с ней пару дней. Впрочем, её большие голубые глаза быстро убедили меня в том, что это было глупо. Кстати, о голубом. Она приходила в разной одежде, однако неизменно на ней всегда было что-то голубого цвета. Я не сразу обратил внимание на эту деталь и был весьма заинтригован, как только осознал эту закономерность. Тогда я поинтересовался у неё об этом. Габриэль сначала ненадолго замолчала. Наверняка обдумывала, стоит ли доверить мне эту тайну. Я уж было расстроился, что она не решится. Тогда Габи заговорила: – Я была маленькая, когда мама умерла. Я не совсем тогда понимала, что это такое – смерть. Как это так? Вот мама была. Вот мамы нет. Разве моя мама могла исчезнуть? Ни за что. Тогда папа объяснил мне, что мама не исчезла, она просто отправилась далеко в небо. Это что-то вроде путешествия на морской курорт, сказал он тогда. Только оттуда не возвращаются. С тех пор я надеваю каждый день что-нибудь голубого цвета. Мне кажется, так я всегда вместе с ней. – Ясно, – задумчиво протянул я тогда, – а я-то думал, это из-за твоих глаз цвета занавесок в гостиной тёти Мэри. Она рассмеялась. *** — Ты ничего не знаешь о жизни. — Почему это? — Потому что. — Я что, по-твоему, не жила все эти годы? Я жива ведь, а значит, что-то да знаю! — Ты не живёшь, ты существуешь! Это было 19 августа (я записал эту дату на обрывке какого-то листа и долго носил его с собой, боялся потерять, даже подрался как-то за этот несчастный клочок с криво написанными слитно цифрами: «1908»), я жутко напился, она нашла меня возле мусорного бака и зачем-то затащила меня в квартиру, которую ей подарил папаша, чтобы ей было куда водить таких же милых и глупых подружек на чаепитие. Милых и глупых подружек, а не пьяных в хлам парней. Боже, как же это всё абсурдно. Я, грязный, уставший, разбитый, сидел словно огромная чёрная клякса на розовой тахте. Габи всего этого не замечала. Она называла меня «милым гостем», предлагала мне чай и печенье. Говорила, что я могу переночевать у неё. Она словно не замечала, кто я. Или игнорировала. Казалось, для неё у слова «человек» лишь одно значение. А их много. Иначе почему я так же зовусь «человек», как и пресловутый Александр Македонский? Как и она? Вся эта обстановка, её отношение ко мне, эта ситуация, в конце концов, – это злило меня до чёртиков. К тому же я был пьян. Отличная почва для разговоров «за жизнь». — Вот взять эту квартиру: она уютная и просторная. Но что ты для этого сделала? Что? Папу попросила? Жалостливые глазки? Ничего. А я ради вот этих сапог пару смен отпахал. Я поднял свою ногу и показывая свой сапог, чуть не заехал им ей в лицо. — Кичишься своей бедностью? — Да, кичусь. Потому что я один и всё равно жив. — Я тоже могу стать бедной! Я рассмеялся. — И как же? — Возьми меня замуж. Я впервые за весь тот день взглянул в глаза Габриэль. Она же, кажется, следила ими за каждым моим движением всё это время, как и сейчас. Я надеялся увидеть, что она шутит. Понять это по её глазам. Но её взгляд был серьёзным. Тогда я на некоторое время замолчал. Это потрясло меня до глубины души, так что, кажется, я даже протрезвел. — Габи, — начал я со всей нежностью, на которую был способен, но она внезапно перебила меня — Снова этот тон! Можно было подумать, что она в гневе, но в её взгляде я увидел лишь усталость, разочарование и, возможно, тоску. На секунду я даже пожалел, что Габриэль была единственным человеком, на которого мне стоило лишь взглянуть, чтобы понять всё, что тот отчаянно скрывает. С другими это не работало. Однажды я задал вопрос сестре о том, счастлива ли она и внимательно вгляделся в глаза цвета каштана, она ответила, что да. И я ничего не увидел. А потом… потом она больше не приносила мне обед на работу, не говорила со мной о любви, называя меня идиотом и никогда не объясняя почему. Она больше не смеялась, не плакала. Я так глубоко задумался, что чуть не заметил, как Габи продолжила: — … я больше не ребёнок, наконец! Мне не нужны твои поучения, я прекрасно понимаю, что меня ждёт! Я смирилась… — девушка резко замолчала и нервно продолжила: — Извини, я не то хотела сказать… Но я уже поднялся с тахты, слегка сгорбившись, будто под тяжестью собственного решения. Я знал: со мною ей счастья не достичь. — Не стоит продолжать, я ухожу. И почему-то мы оба знали, что это навсегда. В тишине мои шаги звучали оглушающе громко. Мне казалось, будто мои новые ботинки растаптывали в пыль мою душу. Я ушёл. По дороге мысли мои смешались, в сестре я видел Габи, а в ней сестру. Впервые за долгое время я заплакал. *** Так мы и расстались на долгое время. Габриэль уехала, что было к лучшему (я боялся сорваться к ней). Я же всё также работал на заводе и вскоре стал основным кормильцем в семье. Аптека отца разорилась, теперь он сидел дома и продавал соседям лечебные чаи собственного производства. Теперь он казался мне гораздо счастливее. Однажды я заметил это в разговоре с ним, на что он сказал, улыбаясь: — Ежели хочешь осчастливить меня ещё сильней – заведи семью, сынок. И нет, молчи! Я не знаю, что с тобой приключилось в последние годы, но я почти уверен, что имя тому «любовь». Тебе сейчас, быть может, брак кажется предательством или даже мукой, но брак – это не про сильные чувства. Это союз двух людей, где есть место уважению, симпатии, но почти никогда любви. Однако, — тут его взгляд посветлел, — когда у вас появятся дети, ты сможешь даровать им те светлые чувства, что взрастила в тебе твоя первая настоящая любовь. Вот почему я хочу, чтобы ты женился, сынок. Это даст тебе облегчение, которого ты так страстно жаждешь. Его слова вызвали во всей моей сути бунт. Я не видел возможности брака без любви, само это выражение казалось чем-то противоестественным, наполненным до ужаса тошнотворной тоской. А гипотетические дети, рождённые не Габриэль, казались вовсе чужими и уж точно не теми, кому я смогу даровать всю ту нежность, что я имею. Мысль, что мои родители, возможно, тоже никогда не испытывали к друг другу глубоких чувств, заставляла меня чувствовать себя големом, искусственно созданным, не настоящим человеком, но его изящной подделкой. Вскоре я предпочёл не думать вовсе об этом и вошёл в привычную для многих колею: работа, дом, работа, дом. По выходным я кутил, зачастую в борделях. Иногда я смотрел на себя со стороны (в перерывах между изнуряющей работой и моральным гниением среди проституток), и мне казалось, что единственный выход из этого колеса Сансары – самоубийство. Но я быстро забывал об этом среди печного или сигаретного дыма. Однажды до меня дошли слухи. Это было среди ночи, я услышал чей-то разговор, что дочка мэра вернулась и не одна, а с женихом. Я был пьян, а это вперемешку с обидой затуманило мой разум. Я побрёл в ту же квартиру, что когда-то покинул. Габи всегда славилась своей забывчивостью и часто могла где-то посеять собственные ключи. Поэтому она прятала запасные в тайном местечке возле двери, о котором я знал. Дойдя до двери, я убедился, что спустя столько лет она не изменяет своим привычкам. Вошёл я на удивление бесшумно, они сидели на той самой тахте, что располагалась спиной к двери. Жених и невеста беззаботно смотрели какое-то глупое шоу по телевизору. Я ненавидел этого человека, что так естественно прижимает к себе мою Габриэль. А ещё я понимал, что если бы Габриэль осталась со мной, если бы я тогда не ушёл, то подобного безмятежного счастья у нас не было. У меня ведь даже телевизора нет… Я замахиваюсь, удар, крик, удар, крик. Камень…где я его взял?..падает на ковёр. На её руках что-то красное, и Габи плачет. — Ты снова надела красное, — бессознательно подмечаю я. *** — Как тебе это платье? На ней модного покрова ярко-красное платье словно пламя, разрушительное, сметающее всех и вся на своём пути. Моей нежной Габи это совершенно не идёт. — Не носи больше красное. Она поворачивается к зеркалу, окидывая себя критическим взглядом, её брови смешно хмурятся. — Ты прав, — она улыбается, — больше не буду. ***