Наваждения

      Еще секунду назад, глядя на беззвучно открывающего рот профессора Дамблдора, Гермиона тщетно пыталась понять, что он, собственно, старается до нее донести (Силенцио на него Северус наложил, что ли?), а сейчас она стояла на краю высокого обрыва и видела красно-оранжевый диск солнца, постепенно утопающий в океане. Свежий соленый воздух наполнил легкие, резкий порыв ветра взметнул вверх полы теплой мантии, и девушка взвизгнула от восторга, все же смешанного с каплей страха: высоты она всегда боялась.       Снейп усмехнулся и крепче сжал ее руку. Можно было бы, конечно, сразу перенести их прямо к дому Тафт-Уоллеса, но тогда девушка не увидела бы все эти причудливые остроконечные скалы, изрезавшие песчаный берег, и потрясающей красоты закат.       — Северус, как здесь красиво! — воскликнула Гермиона, в порыве чувств прижимая свободную правую руку к груди.       — Да, — согласился Снейп, игнорируя и пламенеющий на горизонте закат, и волны, с тихим шепотом наползающие на тонкую песчаную полоску пляжа далеко внизу под стопами скал, и глядя только на нее. Раскрасневшуюся, восторженную, счастливую. До невозможности прекрасную. — Очень.       Гермиона скосила на него взгляд, все поняла, хитро улыбнулась. Кажется, кое-кто осознал свои ошибки и теперь из кожи вон лезет, пытаясь их загладить. Что ж, приятно иногда ради разнообразия побыть и в роли ускользающего трофея. Вот только хватит ли у нее силы воли ускользать от него достаточно долго, чтобы Северус наконец понял, как сильно он был не прав? Вряд ли… Рядом с этим мужчиной она всегда теряет голову и последние остатки разума.       — Дом Тафт-Уоллеса там, — Снейп указал рукой на видневшуюся неподалеку трубу. — Хозяин нас, наверное, уже заждался, поэтому давай снова трансгрессируем. Полюбуемся местными пейзажами чуть позже.       От этого его «чуть позже», произнесенного глубоким бархатистым голосом, по телу Гермионы пробежала жаркая предвкушающая волна возбуждения, и она тут же с досадой подумала, что кружевной комплект кажется все-таки сегодня пригодится, не зря надела. Эх, Грейнджер, что же ты за рохля такая? Даже поломаться нормально не можешь!       Снейп снова утянул ее в воронку трансгрессии, на этот раз недолгую и совсем безболезненную, все-таки перемещения на малые расстояния не столь неприятны, и мгновение спустя они оказались перед самым чудным домом, который только можно было себе вообразить.       Даже дом экстравагантного семейства Лавгудов показался бы респектабельным английским особнячком на фоне этого несуразного сооружения, переделанного из машинного отделения старой заброшенной шахты в жилой дом. То, что здесь живет творческий человек было понятно и без слов: все ранее серо-коричневые кирпичики были раскрашены в яркие, абсолютно друг с другом несочетаемые цвета, а прилегающую к зданию высокую трубу талантливая рука мастера любовно расписала золотыми и серебряными индийскими огурцами.       — Ничего себе, — прошептала Гермиона уважительно, стараясь не смотреть на трубу прямо, потому что сверкающая на уходящем солнце золотая краска немилосердно била в глаза.       — Да, Доминик — человек очень эксцентричный, — подтвердил очевидное Снейп, подводя ее к дому. — Просто ничему не удивляйся.       Тут распахнулась дверь этого удивительного дома, и Гермиона, несмотря на предостережение Северуса, все-таки удивилась и довольно сильно. Потому что ожидала увидеть чудаковатого старца с бородой, раскрашенной в цвета радуги, в вывернутом наизнанку банном халате и ночном горшке, надетом на голову вместо шляпы, но вместо этого их встретил самый настоящий пират! Красивый широкоплечий мужчина был одет в кожаные штаны, высокие ботфорты, белую расстегнутую на загорелой груди рубашку, потрепанную треуголку с изображенными на ней черепом и костями, и даже правый глаз у него был закрыт черной повязкой. В общем, попадание в образ грозы морей и океанов было стопроцентным, именно таких пиратов изображали на обложках любовных романов, которыми в отпуске зачитывалась миссис Грейнджер.       — Почему он так одет? — шепнула Гермиона своему спутнику. — Сейчас же не Хэллоуин.       Ответить Снейп не успел, потому что Доминик испустил восторженный вопль, потом быстренько скатился со ступенек и начал радушно приветствовать гостей.       — Северус, друг мой! — попытался он обнять своего бывшего натурщика, но тот ловко увернулся от дружеских объятий и просто протянул ему руку. Пришлось обойтись безобидным рукопожатием. — Рад тебя видеть! Чрезвычайно рад!       Доминика и в прошлый раз, когда директор нехотя позировал ему для портрета, разве что не разрывало от гостеприимства, но Снейп-то отлично помнил, что тот мог даже не поздороваться со старым знакомым — простым зельеваром, столкнувшись с ним в Косом переулке, поэтому особо не обольщался.       А хозяин дома уже переключил свое внимание на Гермиону.       — Так вот кого ты привел с собой, Северус! Героиню войны! — ахал Доминик, не сводя с девушки восхищенного взгляда. — Я-то думал, что ты старую кошку с собой притащишь, и уже расстроился: еще со школы не люблю ее. А тут такой сюрприз! Сама Гермиона Грейнджер! В моем скромном доме! Прекрасная восхитительная Гермиона Грейнджер! — Тафт-Уоллес отвесил смущенной донельзя Гермионе галантный поклон, потом отбросил мешающую шляпу в сторону и схватил ее руки в свои. — Я рад! — он прижался своими мягкими сухими губами к тыльной стороне ее правой ладони. — Я польщен! — теперь к левой. — Я надеюсь, что мы с вами станем добрыми друзьями.       Снейп удивленно приподнял бровь. Развернувшаяся перед ним сцена с лобызанием мерзким Тафт-Уоллесом рук его женщины ему вот совершенно не понравилась. Ладно хоть сама Гермиона выглядела слегла ошарашенной таким излишне теплым приемом и после поцелуев поспешно убрала руки за спину, и даже попыталась незаметно вытереть их об мантию.       — Проходите, проходите, друзья мои! — продолжал суетиться художник, гостеприимно распахивая перед ними дверь. — Не обращайте внимания на беспорядок: я весь в работе!       Не обращать внимания на беспорядок было сложно, ибо все поверхности, за исключением маленького диванчика и неудобного кресла, были завалены холстами, красками, подрамниками, газетами, письмами… чего тут только не было! Неудивительно, что Тафт-Уоллес так долго не отвечал на письмо Снейпа. Да пока тут что-то найдешь!       Впрочем, от грандиозного беспорядка в комнате гостей тут же отвлекли стены помещения. Это были удивительные стены, ни на какие другие непохожие, и, глядя на них, Гермиона не смогла удержаться от восхищенного вздоха. Видимо, утоляя свою страсть к приключениям, художник изобразил на них самые настоящие джунгли. Эффект присутствия был потрясающим: огромные темно-зеленые листы, словно бы на ветру, мелко подрагивали, по их гладким поверхностям скользили прозрачные капли воды, а между стволами многочисленных деревьев порхали, противно крича, разноцветные попугаи. Из маленького озерца, раскинувшегося посреди этого зеленого великолепия, торчали изящные белокурые, рыжие и черноволосые головки нимф. Они перешептывались, переглядывались между собой и махали гостям руками, высовываясь из воды по пояс и демонстрируя ничем не прикрытую грудь.       Гермиона нахмурилась, а Снейп усмехнулся. В прошлый его приезд в странный дом по стенам летали лишь жирные попугаи, но Доминик, видимо, устал от одиночества и легкой рукой нарисовал себе женское общество. Да, красиво жить не запретишь.       Проследив за реакцией гостей, художник горделиво заулыбался и почти силой усадил Гермиону на диванчик, сам тут же плюхнулся рядом. Снейпу досталось кресло, и он сквозь зубы выматерился, едва не усевшись на незакрытый тюбик с краской.       — Вам, наверное, интересно, почему я так выгляжу? — Доминик сдвинул на лоб глазную повязку и подмигнул гостям абсолютно целым и здоровым голубым глазом.       — Да! — выдохнула Гермиона.       — Нисколько, — заверил художника Снейп.       Тафт-Уоллес расхохотался и, конечно, проигнорировав Снейпа, начал рассказывать внимательно слушающей Гермионе о портрете знаменитого морского волка, над которым сейчас работал. Видимо, нахождение в образе своего героя делало процесс написания картины значительно веселее.       Снейп вдруг вспомнил, что в свое время, делая наброски для его портрета, Доминик тоже кутался в какие-то черные хламиды и показательно хмурил брови. Тогда он не обратил внимания на эту странность, списав все на эксцентричность художника, теперь же желание перевоплотиться в объект рисования его порядком позабавило.       Гермиону же чудаковатый художник, кажется, очень впечатлил. По крайней мере, слушала его она очень внимательно, мило улыбалась и не отказалась даже от предложенного хозяином стакана рома, хотя обычно крепкие напитки не слишком-то жаловала.       Прихлебывая свой ром и прислушиваясь к их живому диалогу о каком-то сумасшедшем магловском художнике, за каким-то хреном отрезавшем себе ухо, Снейп вдруг осознал, насколько все-таки велика пропасть между ним и Гермионой. И дело тут даже не в пресловутой разнице в возрасте. Он, дальше занюханного Коукворта никуда за всю жизнь и не выбравшийся, и она, девочка из приличной семьи врачей, регулярно выезжающая вместе со своими успешными родителями то во Францию, то в Испанию, то в какую-нибудь Грецию с ее развалинами. И хотя он давно уже забрался по социальной лестнице так высоко, как никому из Снейпов даже не снилось, все равно навсегда останется необразованным кокни из рабочего квартала, не способным отличить Дали от Пикассо, или о ком сейчас эти голубки так увлеченно болтают?       — Кхм-кхм, — откашлялся Снейп, привлекая внимание к своей скромно молчавшей персоне. — Извините, что прерываю вашу увлекательную беседу, но мы здесь вообще-то по делу. Доминик, ты писал, что слышал о портрете Жюстины? Ты видел его?       — О! — мигом переключился художник. — Его мало кто видел. Но много кто о нем слышал. Коллекционеры годами охотятся за этим портретом, но повезло почему-то именно тебе.       Снейп скривился. Повезло так повезло, ничего не скажешь. Чуть не потерял из-за него единственную женщину, которая по непонятным ему причинам его любит и которую он… ну ладно, об этом потом.       — Где ты его достал, Северус? — продолжал допытываться Доминик. — Сколько галлеонов отвалил?       — Нисколько, — начал с последнего вопроса Снейп. — И понятия не имею, откуда он взялся в Хогвартсе.       — Как несправедлива жизнь! — не сумел сдержать завистливый вздох художник. — Кто-то готов тысячи галлеонов за такую редкость выложить, а кому-то она достается совершенно бесплатно!       Снейп равнодушно пожал плечами. Что ж, это истинная правда, жизнь действительно чертовски несправедливая штука.       — Расскажите нам о ней, мистер Тафт-Уоллес, — попросила Гермиона. — Мы на самом деле не понимаем, как она могла оказаться в школе.       — О, моя дорогая, просто Доминик, пожалуйста, — залебезил Тафт-Уоллес, снова склоняясь к Гермиониным рукам. — Я ведь ненамного старше Снейпа.       Ага, ненамного! Лет на шесть так уж точно! Когда на юную патлатую голову Снейпа только надевали Распределяющую шляпу, Тафт-Уоллес уже вовсю тискал своих хихикающих однокурсниц. Впрочем, вспоминая странную тягу Грейнджер к мужчинам постарше, было бы неплохо, если бы этот расфуфыренный павлин в штанах пересел от нее подальше.       — Доминик, оторвись наконец от рук мисс Грейнджер, они ей еще пригодятся! — рявкнул, не вытерпев, Снейп. — Давай уже рассказывай все, что знаешь.       — О, это очень интересная история, — встрепенулся Доминик, к облегчению директора оставив правую руку Гермионы в покое. — Скорее даже легенда. Никто ведь доподлинно не знает, что там было триста лет назад, верно?       Триста лет назад! Снейп вспомнил, как обиделась когда-то Жюстина на его вопрос о возрасте, и беззвучно усмехнулся.       — Портрет этой женщины обладает удивительными способностями, — понизив голос, продолжил художник. — То ли колдовать умеет, то ли в мысли проникать, я точно не знаю, но коллекционеры хотят заполучить его именно из-за этих ее талантов. Э-э-эх, — сокрушенно зацокал языком Тафт-Уоллес и снова кинул недовольный взгляд на Снейпа, будто именно он был виноват в том, что портрет достался не ему.       Гермиона и Северус быстро переглянулись. Знал бы Тафт-Уоллес, сколько нехороших дел натворила талантливая Жюстина в Хогвартсе, возможно, не завидовал бы так сильно.       — Ходят слухи, — Доминик перешел на еле различимый шепот, — что портрет этот не просто портрет, а кре… кхм-кхм, — бедняга даже закашлялся, — кхм-кхм …страж. Вряд ли вы слышали об этом темнейшем виде магии, моя дорогая, — в порыве чувств он снова вцепился в многострадальную руку Гермионы, и Снейп заскрипел зубами, задышал тяжело и часто. Да сколько же можно? Совсем этот сволочной Тафт-Уоллес границ не видит, ублюдок!       Гермиона негромко фыркнула. Интересно, что бы сказал странный художник, если бы узнал, что она не просто знает об этом наитемнейшем артефакте, но и почти полгода таскала его на своей шее?       — Ты-то наверняка слышал об этом страшном заклинании, да, Северус? — с невинной улыбочкой обратился к нему Тафт-Уоллес.       — Да так, мельком, — осклабился Снейп.       — Поговаривают, что Тот-Кого-Нельзя-Называть тоже в свое время сделал себе кре… в общем, такую штуку, и поэтому Гарри Поттер так долго не мог его убить, — трагическим шепотом вещал Доминик известные им факты.       — Быть такого не может! — очень серьезно заявил Снейп, вспомнив, как один из крестражей чертового Темного Лорда пытался загрызть его насмерть на грязном полу Визжащей хижины. — Чего только люди не придумают.       Гермиона хихикнула, но поспешно сделала вид, что подавилась ромом.       — Ну, тебе виднее, конечно, — немного обиделся Тафт-Уоллес. — Это ты у нас мастер темных искусств, а мой мир — это вот! — И он театрально взмахнул рукой, указывая на стену с перепрыгивающими с ветки на ветку горланящими на все лады попугаями и выглядывающими из-за стволов деревьев смешливыми нимфами.       — Доминик, давай уже ближе к делу, а! — не выдержал Снейп этой долгой вступительной речи, прикинув, что такими темпами они до утра из этого ужасного дома не вырвутся. А у него на эту ночь были кое-какие планы, и так бездарно тратить время на хвастливого художника казалось почти преступлением. — Рассказывай о Жюстине.       Тафт-Уоллес попытался было надуться, но Гермиона ласково ему улыбнулась и попросила тоже:       — Пожалуйста.       И художник тут же передумал дуться. Видимо, юное очарование и мягкая улыбка всенародной героини произвела на него неизгладимое впечатление.       — Никто не знает, как ее зовут на самом деле, — начал наконец свой рассказ художник. — Но чаще всего она представляется Жюстиной, это верно. И, вроде, Сюзанной, но это уже не точно.       Гермиона сделала большие глаза Снейпу, но тот покачал головой, мол, не перебивай, пока этот павлин нахохленный наконец сподобился. Девушка понимающе улыбнулась.       — Мать ее была обыкновенной неграмотной шлюхой из парижских доков, а вот отец, судя по всему, все же из волшебников происходил. Во всяком случае окружающие сразу смекнули, что с девочкой что-то не так. Всех ее обидчиков рано или поздно находили в Сене. Кто упал по пьяни и захлебнулся, кто шею сломал чуть ли не на ровном месте, нда-а-а… Страшная женщина, страшная, — задумчиво протянул Доминик, качая головой. — В Шармбатон она, разумеется, не попала.       — Но почему? — воскликнула Гермиона, удивленная тем, что у такой сильной волшебницы не было, оказывается, классического магического образования.       — Деньги, моя дорогая, все дело в деньгах, — терпеливо объяснил Тафт-Уоллес. — Книги, форма, котлы — все это стоит денег и немалых. Откуда они у портовой шлюхи? Это в Хогвартсе всегда существовала программа помощи детям из бедных семей, а Шармбатон не отличался такой же демократичностью. Кстати, Северус, ты ведь сам учился по этой программе, верно?       — Неверно, Доминик, — процедил Снейп, мечтая свернуть шею этому болтливому козлу, из шкурки вылезающему лишь бы выставить его в дурном свете перед Гермионой. — Моя семья была бедной, но все же купить книги могла себе позволить. — Правда, подержанные из букинистического магазина, ну и что? Так что пошел бы ты к черту, Доминик Тафт-Уоллес, волшебник из древнейшего рода с собственным замком, гербом и прочими плюшками, сука! — Но в любом случае спасибо, что напомнил.       — Надо же, — непритворно удивился Доминик, стараясь не встречаться глазами с взбешенным взглядом Снейпа. — А я всегда думал, что ты из этих… Ну так вот, вместо Шармбатона мать отправила девочку на улицу. Она была молода, хороша собой, и от клиентов отбоя не было, так что деньги к ней потекли рекой.       — Ужас какой! — содрогнулась Гермиона, вспомнив, как Жюстина, весело смеясь, рассказывала ей о своих многочисленных любовных похождениях. Тогда-то девушка думала, что все романы Жюстины случались если не по великой любви, то хотя по взаимному увлечению, а оно вон как оказалось: пошло и банально — за деньги. Ты мне монеты, а я тебе…       Выросшая в благополучной полной семье Гермиона знала эту сторону жизни только по романам известного бразильского писателя, над которыми в свое время пролила немало слез, и сейчас против воли ощущала искреннюю жалость к маленькой девочке, которой вместо того, чтобы учиться, пришлось торговать своим телом.       — Что-то не сходится, Доминик, — нахмурился Снейп, который за несколько недель, что Жюстина провела в его кабинете, успел понять, что та далеко не дурочка необразованная, и общими знаниями по основным магическим направлениям явно владела. Не на улице же она их получила, верно? — Наш портрет довольно образован. По зельеварению иногда такие идеи подбрасывает, что диву даешься.       — Да любовник у нее один был из наших, из волшебников. Зельевар и темными искусствами увлекался к тому же, вроде тебя. Вот всему ее и научил, — хохотнул художник. — Темный маг был, точно вам говорю. После него она совсем с катушек слетела. Возомнила себя великой ведьмой и ну давай варить любовные зелья на продажу и экспериментировать при этом. Много людей своим пойлом перетравила тогда. Даже в тюрьму ее сажали, а толку? Очарует охранника, тот и поможет ей сбежать, болван влюбленный!       — А портрет магический она как себе заполучила? — перешел к главному Снейп. Ему уже давно надоело слушать о прижизненных проделках Жюстины, хватило и того, что она натворила в его замке в уже нарисованном виде. — Вряд ли ее решили увековечить на холсте за заслуги перед отечеством.       — Нет, конечно, — засмеялся Доминик. — Заслуги ее весьма сомнительны.       — И за что же ее нарисовали? — спросила Гермиона, нетерпеливо ерзая на месте.       — Да все за то же самое, моя дорогая, — подмигнул ей Тафт-Уоллес. — Очередной ее любовник был художником.       — А-а-а, — разочарованно выдохнула Гермиона. Ну, а чего она, собственно, ожидала? Что неразборчивая в связях дама полусвета спасла город от вспышки драконьей оспы? Смешно.       — Художник, по всей видимости, был очень в нее влюблен. Я сам-то портрет ни разу не видел, но люди говорят, что он отличается от других волшебных портретов особенной реалистичностью. Жизнь в ней ключом бьет, а это возможно только тогда, когда художник не просто обладает исключительным талантом, но и всем сердцем любит своего персонажа, — восхищенно разглагольствовал Доминик, все попивая ром. — Вы наверняка заметили, что ее портрет отличается от остальных особой живостью?       — О да, — закатила глаза к разрисованному потолку Гермиона, а Снейп невесело ухмыльнулся. Эта самая «особая живость» Жюстины наделала немало переполоха в Хогвартсе.       — Доминик, вы упомянули, что портрет может быть крестражем, — сказала Гермиона, и Тафт-Уоллес вздрогнул, пролил на себя алкоголь, чертыхнулся. — Почему вы так думаете?       — А потому что художника того, в нее влюбленного, она убила, — резко ответил Доминик, и теперь уже Гермиона вздрогнула. — Сразу после того, как он закончил портрет.       — Но это еще не значит, что портрет стал крестражем, — веско заметил Снейп.       — А много ты знаешь портретов, способных колдовать? — хитро прищурился Тафт-Уоллес, и Снейп был вынужден признать его правоту.       — Нет, немного, — директор отвернулся от собеседника, проследил незаинтересованным взглядом за обнаженной нимфой на стене, усердно посылающей ему воздушные поцелуи. — Ни разу не встречал.       — Ну вот, — художник довольно улыбнулся.       — Ох, что-то мне все это не нравится, — пробубнила себе под нос Гермиона, вспомнив, как осколок души проклятого Воландеморта управлял сначала Квиреллом, потом Джинни. — Совсем не нравится.       — Не думаю, что она настолько опасна, как вам кажется, — безмятежно заявил Тафт-Уоллес. — В конце концов, ее цель заключалась всего лишь в продлении жизни, а не захвате мировой власти и порабощении маглов. Девушка всего лишь боялась состариться и умереть, это объясни…       — Кто был последним владельцем портрета? — бесцеремонно перебил художника Снейп, думая о том, что история, рассказанная Тафт-Уоллесом, безусловно, занимательная, но к разгадке, откуда чертов портрет взялся в замке, совсем их не приблизила.       — А я откуда знаю? — пожал плечами Доминик с таким недоумевающе-обиженным видом, что у Снейпа просто не было причин ему не верить. — Сначала он точно был во Франции у брата художника. Какой-то тип по фамилии Буанселье, имени не знаю. Потом тот разорился и продал портрет Родерику Крокетту, а тот в свою очередь подарил своей внучке Диане Флэтчер. Та тоже через несколько лет его то ли продала, то ли подарила, во всяком случае в их семье его уже точно нет. Купить его могли Паркинсоны или Торнтоны, они еще те заядлые коллекционеры, но точно мы этого не узнаем. Паркинсоны после последних событий эмигрировали куда-то в Новую Зеландию, а Торнтоны…       — А Торнтонов убили еще в девяносто седьмом, — задумчиво протянул Снейп. — Нда. И снова мы ни к чему не пришли.       — Да, — неуместно радостно согласился Доминик и, обращаясь к Гермионе, сказал: — Моя дорогая, раз уж мы закончили с обязательной официальной частью, не хотите ли подняться в башню и посмотреть мои картины? Мне будет приятно услышать ваше мнение о них.       — М-м-м, — замычала Гермиона, которой, если уж совсем честно, больше всего хотелось теперь приступить к созерцанию местных красивых пейзажей в компании с одним только Снейпом. Такая ей обещана была программа.       — Там и портрет нашего общего друга есть, — добавил художник и кивнул в сторону задумавшегося Снейпа.       Тот тут же насторожился, сжал в руках палочку. Вот без чего он точно бы обошелся, так это без дурацкого портрета. Оглушить, что ли, этого пустозвона Тафт-Уоллеса и стереть потом память? Будет знать, как предлагать своим гостям всякую ерунду разглядывать.       Но в глазах Грейнджер уже загорелся жадный предвкушающий огонек, и это было очень-очень плохо, потому что надежды на скорый уход не оставляло.       — Правда? — Гермиона вскочила с дивана и теперь нетерпеливо подпрыгивала на месте. — Конечно, хочу!