расцветает декабрь — миллионы кровинок на белом

Верите? Солнца в этом мире больше нет. Солнце погасло, когда занимался рассвет. Помните, было светлое лето и золото пах сухоцвет? Помните, как блестело небо сквозь глухо забитые окна? Помните? Петербург ледяной припорошен морозлой позёмкой, расцветает декабрь — миллионы кровинок на белом. Вы, должно быть, озябли — в пальто и без шапки, а на улице минус двадцать, и кудри у вас посыпаны тлеющим пеплом. Петербург заметает метель, тихо воет, пробиваясь сквозь стены домов и утробно дыша, зима — и что-то внутри рвётся, ворочаясь, стонет. Вы роняете укоризненно тихое «обещал». Обещал? Вы поэт, вы наивный чудак, вы и вправду поверили? В княжеское могущество и смелость уверовали? Что это, с неба на землю — снег красный? Это господин бог плачет кровяными слезами. Император уставший уставшими смотрит глазами. Император совсем не желает допрашивать и вешать князя. Император, я знаю, высочайшая воля закон, и смертную казнь в России давно отменили, но вы на эшафот кого подняться заставили? Кого позорною смертью убили, перед толпою, гневно молчащей, обезглавили, мешки накинув? Думаете, император, вы победили, отпраздновали, отслужили молебен? Бога за убийство благодарили? Те пятеро, император, своё Отечество отчаянно любили. Они не стали бы торжествовать над висельниками. В Петербурге снежинки снова танцуют пронзительно-бешеный вальс, заметают следы ушедшего год назад дилижанса. Народ уж давно на щепки растащил виселицу, а совесть внутри корчится и кричит, перегрызенная. Вам не вернуться обратно, покуда не заберёте меня с собою. Я знаю, я вижу, вы следите за мною, вы каждую ночь караулите у моей кровати, измученный призрак с петлёй на шее. Господин литератор.