Страсть на публику

  Голоски в толпе были тихие, и каждая пара общалась о чём-то своём. За стенами, там, в большом зале, уже совершенно другая толпа сидела в нетерпении и ждала объявления, совершенно не обращая внимание на скромность оформления зала местного городского театра; зала, который скорее походил на физкультурный зал школы, но ни как не на такое высокое и творческое строение, каким должен быть Театр — разве что размерами и вместительность, но точно не внешним видом и общей архитектурой.   Высокий паренёк лет десяти стоял с ровной спиной — на которой на белой рубашке красовались чёрные цифры пять и семь — и с широко расставленными плечами; стоял он чуть в стороне от остальных, и его точный возраст было определить довольно таки трудно: возможно, на себя отвлекали внимание его чёрные — как сама пустота — брючки с невероятно острыми стрелками, и белоснежная, буквально слепящая рубашка — она действительно могла на мгновение ослепить, если луч света попадёт под нужным углом, ведь материал у неё был совершенно нетипичный для обычной рубашки, и словно с примесью хрустальной пудры (а еще в ней всегда было невероятно жарко). Возможно, что определить возраст нельзя было из-за короткой и стильной, по взрослому «прилизанной» назад-и-в бок прически: ему она очень шла. Но скорей всего дело было в его лице: лёгкая, едва заметная улыбка на фоне серьезности и проницательности; он кого-то выискивал в толпе других, таких же юных как и он сам, но уже совсем взрослых детей. Но ОНА нашла его первой.   Почти такая же высокая, как и он, она тоже выглядела юно-и-взрослой — как и он. Как и все дети в этой комнатке. Голубовато-бирюзовое платье на ней напоминало другой спортивный костюм — закрытый купальник для водных дисциплин, который можно увидеть на участниках Олимпийских играх. Единственное серьезное отличие заключалось лишь в том, что её «купальник» имел длинные рукава с маленькой, бесполезно подпрыгивающей в данный момент, петелькой, да коротенькую юбочку, которую в мире настоящих взрослых из-за своего размера обозвали как «микро» - ту самую юбочку, которая и позволяла назвать данный наряд платьем; длинные же и ничем неприкрытые ноги заканчивались блестящими туфельками на невысоком и тоненьком каблучке.   Лица обоих покрывал тонкий слой косметики: достаточно незначительный по меркам «взрослого» мира, но ощутимый для детей их возраста; глаза девочки были подведены, румяна нанесены слегка ярче, чем следовало — но так и было задумано. Открытые части девичьего тела — всё её лицо, шею и кисти — покрывала редкая россыпь блёсток. На обнажённых ногах блёсток, тем не менее, не было совершенно.   Она кивнула пареньку — тот кивнул в ответ, и потянулся к её руке, но партнёрша её тут же отдёрнула, и юный кавалер, будучи отверженным дамой, остался стоять с поднятой в воздух рукой: но никакой неловкости не возникло — она просто надевала на средний пальчик ту самую петельку; затем позволила обхватить свою ладонь и заняла место рядом со своим партнёром. Паренёк вновь почувствовал в своей руке знакомые мозоли — мальчик любил их и ненавидел одновременно: он не мог понять, откуда у девочки могут возникнуть настолько плотные мозоли, и не сходить месяцами! Но всё же... Всё же это были ЕГО мозоли: он и девочка, они были вместе уже не первый год, и раз она была его партнёршей, значит и всё, что связано с ней, тоже шло в комплекте — в том числе и мозоли на руках... Спустя годы и неожиданно для самого себя, мальчишка увлечётся турником: со своими друзьями он проведет на них немало времени, но даже тогда он не сможет покалечить свои руки так же сильно, как это делала его партнёрша по танцам; он будет неоднократно её вспоминать в будущем, жалея, что так и не решился спросить, откуда они у неё взялись. Но это будет позже. Сейчас же он держал её за руку стоя в очереди вместе с другими парами, коих было несколько десятков; завтра этот паренёк вновь задержится после школы, и промокший насквозь придёт домой на несколько часов позже (по пути домой, он с другом пойдёт на речку ломать лёд). Завтра, не сегодня. Сегодня — сейчас — его волнуют совсем другие мысли.      Он думает о том, что ему следовало проверить крючок на «язычках» его рубашки, которые уходят в самый низ скрываясь под брюками спереди и сзади, и соединяясь между ногами — те самые нестандартны детали, о которых не догадывается никто из зрителей, видя лишь самую обыкновенную рубашку: если крючок не плотно вошёл в петельку, тогда рубашка может вылезти из брюк во время резких движений и повиснуть на нём пузырём, а поправить её он не сможет. Большой беды, конечно, не будет, но ведь баллы начисляются в том числе и за внешний вид...   Он думает о белоснежном квадрате с чёрными цифрами пять и семь у себя на спине: как хорошо, что его мама догадалась заменить выданную им грязную тряпку с номером — женщина даже не стала её стирать, а просто сшила новый и приятно выглядящий квадрат ткани с цифрами пять и семь. Он думает о том, какая же у него умная мама, раз догадалась аккуратно пришить номер к самой рубашке: окружающие мальчишки вызывают лёгкое разочарование, когда на их спинах ты видишь убого приклеенные скотчем или пришпиленные булавками чистые, но явно видавшие не одно выступление серовато-выцветшие тряпочки...   Он думает о своей партнёрше: она должна собраться, она должна ему доверять. Без её доверия он не справится; но и он сам должен доверять ей, иначе не справится уже она.   Он думает о её руке, которую сейчас держит: чужая, не его, но такая знакомая. Такие знакомые мозоли, о которых не догадывается вообще никто, кроме никого. Такая родная ладонь — теперь это и его ладонь тоже, не только её.   Он думает о её каблуках, которые могут сломаться в самый неподходящий момент: она сможет продолжить и без них — в конце концов, большинство движений выполняются на носках — но баллы начисляются в том числе и за представление. Ему в этом плане повезло: чёрные мужские танцевальные туфли тоже имели каблук — низкий, с большой площадью соприкосновения, крепко приделанный к самой обуви он был куда скромнее, чем её... Но надёжнее.      Она думает о причёске: наполненные химией волосы были «прилизаны» и затянуты в невероятно тугой пучок, и потому у неё сильно болела голова. Но этого никто не видит, никто об этом не знает — разве что другие девочки... но не зрители.   Она думает о платье, что осталось дома: такого цвета больше ни у кого нет! Она не смогла угадать с цветом, и выбрала для выступления бирюзовое, и теперь она получит меньше баллов из-за этой ошибки, ведь в другом она бы выделялось из толпы! Какая же она дура, что выбрала именно это платье!   Она думает о своих каблуках, которые могут сломаться в самый неподходящий момент: баллы начисляются в том числе и за представление. Заметит ли ОН, что его партнёрша осталась без каблука? Как поведет себя в этот момент, продолжит танец или запаникует?      Они оба волнуются. Такие юные, но такие сосредоточенные: в их голове роятся десятки самых разных мыслей, но все они так далеки от обыденных детских забот. Они оба думают о выступлении, они собираются победить: и сейчас они совсем взрослые, даже взрослее многих из той самой второй толпы, которая находится в зале и ожидала представления.   Они не смогут занять первое место — он и она оба об этом знают — и пусть пара никогда не обсуждала эту тему, сейчас каждый понимал друг друга без слов: они из кожи вон вылезут, лишь бы оказаться в первой тройке!   В зале послышался голос из многочисленных колонок: он приветствовал гостей и объяснял, как будет проходить конкурс и еще много чего, но наши юные танцоры не слышали вступительную речь — они ждали конкретного слова...   «...Ча-ча-ча...».   … и вот теперь пара знала, какой именно танец они будут танцевать.   Она обрадовалась: ча-ча-ча был самым простым и самым медленным из латиноамериканских танцев; девочка любила этот танец.   Он расстроился: ча-ча-ча был самым простым и самым медленным из латиноамериканских танцев; мальчик предпочёл бы джайв.   Рассказчик пишет эти строки тоже расстроившись: ча-ча-ча не раскрывает главной особенности латиноамериканских танцев в полной мере; рассказчик тоже предпочёл бы джайв.      Длинная шеренга юных танцоров начала двигаться в только что открывшийся проход, проходя по паркету и одаривая возбуждённых от нетерпения зрителей своими улыбками: шум толпы многократно возрос, послышались радостные выкрики отдельных имён, и аплодисменты-аплодисменты-аплодисменты... Играла задорная музыка, но танцевать подрастающее поколение будет не под неё.   Многочисленные пары начали заполнять зал всё еще следуя одной линией словно муравьи: доходя до конца зала очередная пара должна была отделяться от цепочки, чтобы выделить для себя немного места, а следующие за ними пары должны были продолжать движение дальше и по кругу — такое было указание, и так бы оно и было, если бы не...   Выступающие, само собой, отличали друг друга, но для зрителей, особенно для тех, чьих детей не было среди танцующих, все они были одинаковые: и если девочки еще хоть как-то различались цветом платьев и лент в волосах, то мальчики были чуть ли не близнецами, благо на их спинах красовались чёрные двузначные числа, выбранные, казалось, в совершенно случайном порядке, ведь среди примерно двух десятков пар виднелись числа приближающиеся аж к сотне.   Но всё таки, кое-кто смог выделиться среди толпы одинаковых детишек и запомниться публике, но особенно — судьям: лишь зайдя в зал, пара под номером пятьдесят семь рванула в противоположный конец наплевав на красивый проход через всё помещение — тот самый ритуал, о котором им, и всем остальным участникам, сказали в самом начале. Ни о какой красоте или грации и речи идти не могло: мальчик и девочка пролетели через зал так, словно бежали эстафету... Будучи последними в команде!   Но затем они заняли полюбившееся им место, остановились, и внезапно превратились в настоящую скульптуру, которой зрители могли наслаждаться в течении тех долгих секунд, пока остальные неспешно шли по залу в элегантном марше: она изящно выкинула руку в сторону — ту самую, на среднем пальце которой теперь была удерживающая рукав платья петелька, — изогнув её сразу в нескольких местах, словно рука была волной, что внезапно остановилась как по мановению волшебства, а затем и сама танцующая стала продолжением этой волны — покачнулась плечами, туловищем с еще не оформившейся грудью, бедрами и наконец ногами, и тоже замерла; замерла в невероятно уязвимой с учётом гравитации позе, выгнув спину настолько сильно, что это секундное действие стало самым что ни на есть настоящие событием — красивым, будоражащим и возбуждающим... Событием, которое будет разрушено её последующим падением на пол, ведь стоять в такой позе она не сможет. Но падения не случилось: её юный партнёр, как и подобает истинному джентльмену, подставил свою руку деликатно обняв даму за талию, и глядя прямо в глаза девочки замер, нависая над ней и почти касаясь её своим телом. Его лицо было настолько близко, словно он собирался поцеловать её, но в самый-самый последний момент остановился, как будто спрашивая разрешения — она ответила ему хитрой, манящей, но что-то скрывающей за собой улыбкой... И подобно древнегреческим скульптурам они застыли на века: не шевелясь и не моргая, они простояли так до самого начала танца.   А затем заиграла та самая музыка, которую они ждали, танец начался, и десятки пар пустились в гонку за первое место.      Нет смысла описывать сам танец — это невозможно: дети в каждой паре находились так близко друг к другу, что не всегда можно было просунуть между ними руку, а личное пространство у них было одно на двоих — ведь в этом и был смысл латиноамериканских танцев. А смелые, открытые костюмы девочек были самой сутью, стержнем или ядром — называйте, как хотите — латиноамериканских танцев: возможность показать миру обнажённые, красивые, притягательные, но невероятно сильные ноги партнёрши во время того неудержимого водоворота что называется танцем — вот что такое латиноамериканские танцы! Показать публике необузданную ярость и дикость, адреналин и энергию — страсть! Само собой, в детских выступлениях энергии заметно меньше, чем во взрослых, но даже юным танцорам есть что демонстрировать, даже дети могут разжечь в себе настолько мощное пламя, что исходящим от него жаром обдаст и всех вокруг — еще как могут! И даже столь скромный по своему темпу, энергии и зрелищности в движениях танец Ча-ча-ча может быть красивым. Даже у совсем юных пар.   И пусть латиноамериканские танцы — это в первую, во вторую, и в третью очередь ноги, даже самых маленьких танцоров — чего уж говорить о тех, кто постарше — обучают не только ИХ демонстрации, но и многому другому. Те частые, почти постоянные, кажущиеся такими хаотичными и случайными движения женских рук во время танца, которые каждую секунду словно рисуют что-то невидимыми чернилами по воздуху, или словно обнимая, обволакивая или как будто утешая кого-то в пустоте, — эти движения отнюдь не хаотичны: они являются частью долгих, упорных тренировок (иногда доводящих до слёз, уж поверьте). И даже не каждый юный танцор знает о том, что его партнёрша посещает в полтора раза больше занятий, чем он сам: два или три раза в неделю, и в дождь, и в снег, они вместе возвращаются домой с портфелями за спинами. Но между этими днями ЕЙ приходится возвращаться домой в одиночестве, с грустью или болью, равнодушной или злой, но всегда усталой. Она возвращается одинокая и как будто брошенная всеми, разглядывая звёзды на вечернем тёмном небе... Или считая красные огоньки фар стоящих в пробках машин... Или гадая, успеет ли она дойти до перекрёстка до того, как погаснет зелёный сигнал, или ей придётся мёрзнуть лишних двадцать семь секунд? Мальчишки об этом, чаще всего, не знают. Ведь взор публики всегда будут сконцентрирован не на них, а на их партнёршах, и потому к последним требования намного выше и жёстче...   А вот языку тела — не рук и ног, а всего тела — обучают обоих участников, на общих, совместных занятиях: видя на улице юного мальчугана с ровной спиной и широко, красиво расставленными плечами задумайтесь — возможно, что он посещает школу латиноамериканских танцев, ведь эти два казалось бы столь банальных и повседневных момента входят в основную программу обучения (и часть новичков отсеивается уже на этом этапе). Обучают и умению двигаться — не только выполняя необходимые для танца движения, но и вообще двигаться и следить за своим положением в пространстве. Обучают танцоров и мимике.   Вы думаете, что это юные или взрослые танцоры улыбаются друг другу во время танца из-за того, что им приятен процесс? Или, может, из-за того, что они нравятся друг другу в том или ином смысле, и потому получают удовольствие просто находясь рядом друг с другом, и занимаясь одним делом вместе? Вполне возможно. Скорей всего, что так оно есть. Но даже если это и так, это не отменяет того факта, что эти улыбки предназначены для публики: приятные, милые, завораживающие, манящие, соблазняющие — да какие угодно! Правда такова, что на самом деле за этими улыбками скрываются сотни часов тренировок — их обучают этому, и взрослых, и совсем юных. Их всех обучают испытывать — чувствовать! — страсть во время танца, ведь это суть всех латиноамериканских танцев: и в таких диких, как джайв — где пара натурально скачет по танцплощадке, и ноги едва-едва касаются пола вечно находясь в воздухе и в движении; и в таких относительно спокойных, как Ча-ча-ча, когда движения ног сравнимо аккуратным «щелчкам» по полу Одним эти эмоции даются легко, другим же приходится этому усердно заниматься, но учатся этому всё равно все без исключения. Партнёр и партнёрша должны уметь показать страсть зрителям — без этого танец потеряет свой смысл.      Можно ли после всего этого описать то, как танцевали юные создания в тот день? Нет, это невозможно: это нужно видеть и чувствовать. Описать подобное нельзя.   Зато можно описать кое-что другое: среди нескольких десятков пар со всего региона, пара под номером пятьдесят семь в тот день заняла шестое место, но один из судей, по секрету, шепнул их тренеру, что указанная пара потеряла опустилась в рейтинге просто за то, что выбежала на сцену в самом начале, и если бы не этот момент, то расстановка была бы иной, и пара под номером пятьдесят семь оказалась бы в первой тройке.   Но не смотря на это грустное и до слёз обидное завершение, оба героя — и он, и она — были рады своему месту, ведь отправляясь выступать на этом конкурсе они даже подумать не могли о том, что будут биться за первые места по всему РЕГИОНУ! И они смогли получить аж шестое место!      Пара под номером пятьдесят семь занималась танцами на протяжении почти пяти лет: они вместе ходили на занятия и возвращались домой, они часто переодевались в одном помещении, стоя всего в паре-тройке метров друг от друга. В танцах их тела постоянно соприкасались друг с другом, а лица были настолько близки, что можно было разглядеть каждую пору на коже, почувствовать каждый оттенок запаха изо рта. Они знали ладони друг друга так чётко, словно те были их собственными: в каждом танце они обменивались десятками незаметных для окружающих сигналов — поворот влево или вправо, какую ногу в какую сторону нужно выкинуть, и в какой именно момент, и так далее — всё это они делали руками, ведь они не могли говорить или хотя бы подмигивать друг другу — во время танца их лица принадлежали толпе. Да им и не нужны были слова: во время танца они понимали друг друга интуитивно. Они были так близки. Но так далеки...   Они не были друзьями — лишь партнёрами по танцу. У них не было общих интересов; её насильно заставляли ходить в танцевальную секцию и требовали результатов, а дома у неё было множество проблем — проблемы с деньгами, проблемы с пьющим родителем, и как следствие проблемы в школе и с друзьями (и вспомните о её постоянных, неизвестно откуда бравшихся мозолях на руках. Таких твёрдых, словно она половину недели проводила на кладбище с лопатой в руках); он же танцы не любил, и даже мог покинуть секцию в любой момент, но продолжал ходить в неё ради своей подруги и одноклассницы, которую любил как родную сестру (если бы таковая имелась) — эта девочка была в той же танцевальной секции, но стояла в другой паре.   Выступающие под номером пятьдесят семь мальчик и девочка плохо ладили: они вечно ссорились, порой даже дрались. Постоянно были недовольны друг другом, практически никогда не приходили на помощь друг другу во время споров с другими детьми. В обычной жизни они были так же холодны друг к другу, как были близки во время танца... на публике. Иногда представление — это всего-лишь представление.   Они были так далеки друг от друга, что шестое — на бумаге, — и второе — на самом деле, — место в региональном конкурсе совместной демонстрации страсти, энергии, и доверия было подобно чуду, которое происходит где-то там, в далёком и бесконечном космосе каждые X сотен лет — настолько это было удивительное явление. Покинув секцию бальных танцев они больше никогда не виделись и не общались, ведь их ничего не связывало.      Но в этой истории есть небольшой светлый момент — та самая одноклассница мальчика. Он и она были одним из множество детей, записавшихся в танцевальную секцию во время первого набора. Их родители разговорились между собой во время первого занятия и благодаря этому подружились, и именно из-за этого мальчик пошёл не в ту школу, что была рядом с его домом, а в ту, которая находилась в другом районе города, на дорогу к которой у обычного человека уходит около сорока минут (мальчик же доходил минут за двадцать пять — тридцать).   Благодаря танцевальной секции эти двое подружились и сильно сблизились, но им немного не повезло: их тренер — женщина, вырастившая немало танцоров латиноамериканских танцев — распределила их по разным парам. В девочке тренер видела больше потенциала, и потому поставила её вместе с сильным партнёром, который бы смог грамотно и уверенно её вести (во время танца). Мальчик, соответственно оказался в другой паре.   Иногда, на занятия кто-то из детей не приходил, и тогда мальчик мог встать в пару с той, кто была ему близка душой, и кого он воспринимал как свою родную сестру. Встать в пару с той, кто была полной противоположностью его основной партнёрши: в танце они плохо чувствовали друг друга, постоянно сбивались и не могли придти друг другу на выручку во время трудных элементов, совершенно не улавливали сигналов ладонями... И танцы им нравились максимально разные: он любил дикий и заводной джайв, а она — медленный вальс, который шёл бонусом к программе обучения латиноамериканским танцам. Но даже не смотря на всё это, танцевать с ней он любил больше, чем со своей основной партнёршей — ведь он любил эту девочку и дарил ей улыбку не в танце и не на публику, он любил её в жизни... Правда он ей в этом так ни разу и не признался.      Главный герой истории, и появившаяся лишь в самом конце девочка — они на протяжении почти четырёх лет танцевали вместе во время школьных праздников; это было очень удобно, ведь каждый из них умел танцевать, и потому им всегда было что продемонстрировать другим не уча стихи, не репетируя сценки и постановки — всё то, чем занимались остальные ученики: наша пара просто танцевала, но в их танцах не было той страсти, которая должна была быть. Не было той страсти, которую каждый из них испытывал танцуя со своим основным партнёром: всего-лишь два умеющих танцевать человека в одном танце, ничего более.   Настоящая же страсть разжигалась в них лишь тогда, когда они переставали танцевать и просто становились сами собой: когда страдали придурью на уроках, когда вместе играли в снежки, когда вместе ездили на школьные экскурсии, когда сидели друг у друга в гостях — и особенно во время дней рождения, и еще много-много «когда»...