святыня

      в ней не было ничего святого — вся, от полей шляпы до кончиков лакированных туфель, медея белиал была исчадием ада. она ступала по мощёным дорогам эферанто так, словно несла корону на голове.       хотя именно корона ей не досталась.       недокронпринцесса.       недокоролева.       недодочь.       психея могла бы кинуться ей в ноги и молить, молить, молить о прощении, но что бы это дало?.. медея была непреклонна. медея была зла.       и даже смотреть на неё было кощунством.       психея шагнула вперёд, выныривая из темноты коллон, но оставаясь в пасти ялоса и держа дрожащей рукой его сильную грубую руку. её ладно в его руке как в беспощадном капкане, а медея… могла бы добить её одним взглядом. и это, наверное, была бы лучшая смерть — поймай она хотя бы один взгляд, почувствуй почувствуй резкость её движений — умерла бы на месте.       это была бы казнь.        но не такая как обычно.       медея не любила её, и психея точно не удостоилась вызванного языка.       то есть.        медея белиал хотела бы слышать, как она кричит. психея сжала губы. тише. ты ничего не сделала. ты проиграла все состязания — у медеи был шанс завоевать кронпринца, и она сама его упустила. ты отдала ей всё, так что хватит. хватит.

|||

      когда они столкнулись взглядами, банкетный зал взорвался. он загорелся, запылал, и дым лилия из разбитых окон, а все говорили тихо, почти шёпотом, и огонь глотал их всех. всех, кроме неё, психеи, сжавшейся слишком нарядном праздничном платье, и медеи, беззастеечиво глядящей на неё.       казалось, до неё можно дотянуться рукой — пара сантиметров, один нервный выдох психеи колыхнёт её локон, но, конечно, это было не так. психея помнила, знала: лестница, у которой стояла медея, была метрах в шести от неё — кому ещё это знать как ни ей. не одна ли исходила здесь каждый миллиметр? психея бы никогда её не коснулась. ни за что.       это всё взгляды, сеющие разруху. они морочат ей голову, сбивают с толку, мутят рассудок. они хотят напугать её. сделать больно — разрушить, как это место, как зародившееся между ними тепло разрушила психея, как ялос, безжалостно казнивший преступника, как её матушка, бесчеловечно заточившая её в подвале.       ты была создана, чтобы созидать, психея. улыбнись.       оковы — не помеха.       свобода — не цель.       медея — не ориентир.       но почему же ноги сами ведут психею к ней?.. она могла бы бросаться, хвататься за протянуть к ней руки и улыбаться-улыбаться-улыбаться, пока губы не треснут, а румянец не превратится в кровоподтёки, переворачиваться стулья или сорвать со стола праздничную белоснежную скатерть — ничего не сможет её остановить.       медея, я…

|||

      и тихо закрывшаяся за медеей дверь — не преграда. психея потянула ручку на себя. вина тянулись за ней шлейфом, опьяняя всех вокруг и подогревая пожар, подкармливая огонь.       медея, как айсберг, стояла у окна. холодная, бледная, недвижимая. статуя у врат центрального храма.       — я думала, мы можем…       — не знала, что вам позволено думать, — улыбка медеи была жестокой, — леди полли.       это ударило сильнее пощёчины и сильнее кнута. леди полли — будто они никогда не были близки, будто не пили вместе чай, будто не улыбались друг другу в полутьме залов, будто не медея учила её танцевать вальс, будто…       будто она для медеи никто.       один голос медеи погасил огонь, разбушевавшийся между ними. остались обломки и психея, нетронутая, чистая, светлая, а медея. как обычно. темнее тёмного. не обгоревшая, не израненная, а ядовитая. более, чем всегда.       — я хочу поговорить, — психея сжала в одной руке платье, другой потянулась к ней, ища опору, — мне не хватает те… вас.       улыбка спала с лица медеи. будто лист бумаги с него сорвал ветер.       она шагнула вперёд, разбивая стеклянный холодный купол между ними. позволяя руке психеи мимолётно скользнуть вдоль обтянутых корсетом рёбер.       — что, твой возлюбленный уже не кажется таким хорошим? — сказала она, поднося пальцы к подбородку психеи, но не касаясь его.       психея почувствовала её жар, несмотря на расстояние и холод глаз. он был похож на румянец, покрывавший её лицо каждый раз, когда медея невзначай касалась её руки или трогала волосы, или салфеткой убирала крошки у самых губ.       слова жалили — но не так сильно, как несостоявшиеся прикосновения.       психея чувствовала, что сейчас заплачет, и некому будет её утешить. объятия медеи… ох. психея моргнула, стараясь прогнать наваждение. медея никогда её не обнимет. никогда.       психея подняла взгляд. сначала к шее, потом к губам (и задержалась на них непозволительно долго, как и всегда) и, наконец, к глазам. холодным. яростным. бушующим.       — давайте поговорим.       — а нам есть о чём говорить?       — есть.       хотя, вообще-то, не было. она не могла сказать ни слова — только смотреть и ждать, что её отвергнут. только так. психея упустила момент, когда они могли перейти на следующую ступень.       к счастью или к сожалению.       — что ж, — хищно улыбнулась медея, — тогда нам следует переместиться на балкон, — она шагнула назад, разрывая связи, появившиеся за те пару минут, я-то они стояли рядом, близко-близко, — где нас никто не услышит.       — а это не?.. — психея с опаской последовала за ней. не могла не последовать. как послушная собачка, шла по её следам.       — боитесь? а ведь это ваша идея. в укрытии безопаснее, чем у всех на виду.       и больше шансов меня убить.       без свидетелей.       — можете не идти за мной, леди полли, — медея оглянулась через плечо, — если передумали.       у неё пересохло во рту:       — я… я не передумала.

|||

      вообще-то, им нельзя было находиться здесь. одним. в таком закрытом от чужих глаз пространстве. если ялос узнает… о, псиехея зажмурилась. он снова посадит её в подвал?       снова потому что опасно?..       медея смотрела молча. сначала на её лицо, а потом — на руки. где золотые украшения, словно новые оковы, прятали следы прошлой ночи. и позапрошлой.       следы всей этой недели.       психее было… неловко.       будто она была не заключённой, а занималась всяким.       — о чём же вы хотели поговорить, леди полли?       медея была так насмешлива и так безжалостна, что психея не справлялась. её сердце то замирало, то пускалось в бега, и тому не было конца.       психея не знала, о чём им говорить. на самом деле разговор был неважен, ей просто нужно было на пару минут, хотя бы на мгновение, задержать медею. не дать уйти. остановить.       психея не могла сказать ни слова. язык, словно пересушенная на солнце солёная плита, не позволял издать даже звук. медея, хотела сказать она, не смотри так. мы же не чужие.       — я скучаю по вам.       улыбка медеи была злой:       — а я скучаю по короне. что с того?       то, как медея сравнила её тоску по другу с предметом, безделушкой по сути, разбивало сердце. она совсем не скучала. совсем не ждала её. не ценила. психея шагнула к ней. три шага — три вдоха.       — вы не любите меня?       на фоне ночного неба и овившего перила плюща медея казалась бледный ангелом.       сама себе психея показалась дурочкой.       простой, глупой, наивной.       ничего особенного. ничего такого, что могло бы заинтересовать медею — ей нравились игрушки посложнее.       медея была выше. она склонилась над психеей, и её ночные волосы, словно крылья, оградили их от света свечей. медея стояла неподвижно, непозволительно близко. она не дышит, подумала психея, она застыла.       — я могла бы любить тебя, — сказала медея. — но ты сделала выбор.       психея ещё не целовалась. много лет в подвале, в тесной которые, огороженной от солнечного света, а потом — на виду у всех, в пронизанной лучами золотой клетке, она не целовала даже ялоса, а тут…       к медее, девушке, которая взмахом кинжала могла бы убить её, потянулась сама.       к уверенным холодным губам своими дрожащими, но руки — руки по швам, не поднимать, не трогать, не сжимать, пока сама не разрешит.       медея не шелохнулась.       её ответом был выдох — резкий и прямо в приоткрыыве губы психеи. она даже не пыталась целовать в ответ, хотя психея стояла близко, не отрываясь от неё ни на секунду, сама не зная зачем. психея целовала её мягко, застенчиво, борясь с тем, что внутри молило её остановиться. возможно, это последний шанс. ей нельзя отступать.       и она не отступала, пока в соседнюю комнату не ворвались слуги.       в её поисках.       медея отпрянула, неприятно улыбаясь. руки её были затянуты в перчатки, а глаза — ясны как никогда прежде.       — идите, леди полли, вас ждёт любовь всей вашей жизни.       боже…       психея бросилась прочь.       стук каблуков по мраморной полу, как смех медеи, шумел в ушах. такой же звонкий.       и стоя плечом к плечу с ялосом, соприкасаясь коленями, иногда щеками, психея искала взглядом медею. её не было.       ушла.       медея оставила её в руках ялоса. одну.       будто это ничего не стоило.       — улыбнись для меня, — попросил ялос, толкая её плечом. — все смотрят.       психея улыбнулась.       а что ей оставалось?