Небеса во взгляде Грома

      Федя перекидывает одну ногу через обнажённые бёдра Кости и прижимается коленями к простыням, окидывая Грома любопытным взглядом. Тот любовно усмехается, закидывая руки за голову. Мышцы на них, натренированные за годы службы, заставляют Прокопенко жадно податься вперёд.       Он проходится пальцами по напряженному животу, цепляет темные волоски, уходящие на грудь. Тут-то он их и замечает. Родинки. Совсем крохотные и чуть побольше, они раскинулись звездным полотном на грудной клетке, плечах и шее Константина Грома, создавая картину невиданной красоты.       — О, Костя… — искренне восхищается Федя и благоговейно прикасается кончиками пальцев к треугольнику родинок под соском. — Чего ж ты сразу не сказал, что…       — Мухи на меня насрали? — иронично предлагает вариант Гром.       — Что ты — кусочек ночного неба, — игнорирует попытку расстроить романтический флёр Федя, ласково и невесомо огладив мягкий сосок. — Это прекрасно. Ты прекрасен, Костя, — уверенно заявляет он, опустившись и поцеловав так привлекший его треугольник.       Он оглаживает языком первую, самую крупную родинку, и слышит тихий, судорожный вздох. Грудь Кости тяжело вздымается. Федя усмехается — пробрало. Одну руку Гром вплетает во влажные Федины волосы, отзывчиво сжимая прядки на каждое движение горячей мышцы. Федя оставляет треугольник и прихватывает зубами сосок над ним.       — Тц… — неприязненно цыкает Гром. — Я тебе что, женщина? Что присосался?       — Я сделал тебе больно? — обеспокоенно спрашивает Прокопенко, выпрямившись. Его взгляд наполняется виной, уголки губ опускаются вниз.       — Нет, боже, — Костя закатывает глаза. — Просто, лучше… вернись к изучению родинок. У меня их много. Не надо прикасаться к соскам, — просит он, и Федя покорно склоняет голову.       Прокопенко возвращается к исследованию небесного полотна, развернувшегося на светлой коже Константина Грома. Выше правой груди две одинаковых маленьких родинки получают свой законный поцелуй; одна, крупная, прямо на ключичной косточке также не остаётся без внимания: четвертой он отмечает точку у яремной впадины.       Федя отстраняется после ещё нескольких поцелуев. Он слегка приподнимается и с щемящей сердце нежностью встречает приветливое, всеохватывающее небо уже во взгляде Грома.       — Говорят, красота в глазах смотрящего. И вправду… Как много красоты я вижу в твоём взгляде, дорогой, — Федя тянется вперёд, упираясь руками в кровать, и выдыхает в приоткрытый Костин рот: — Это не та пошлость, о которой уверяют в журналах; не та возмутительная грубость, что изрекают грязные рты; не та фальш, льющаяся отходной рекой. Это… что-то возвышенное, непорочное и одновременно с этим самое интимное. — Это любовь, — разрушено выдыхает Гром.