Просвет

Поллард сидел в баре и с удручённым видом потягивал дешёвый бурбон, он думал о Вульфе и его триумфальном кураже. Даже верхом, в разгар скачки он безмятежно улыбался, как соседу за чашечкой кофе, словно и не было под ним мощной непредсказуемой лошади, фаворита, не было карьера под 60 километров, как не было и соперников, усердно высылающих животных работой локтей и корпуса. Только основательное позитивное спокойствие. «У тебя талант», – говорил отец. Слова медленно всплывали в памяти, насмехаясь. Избитое тело отзывалось захлестывающими приступами боли, и сознание отходило на второй план. Рефери гневно выкрикивает и, нависая над Джоном, машет руками. Девять! Десять! – Я проиграл? – Ты его порвал, – ласково ободряет Рыжего Джордж и поднимает с песка. – Пойдём, накормлю тебя супом. Поллард выше Вульфа на полголовы, и до смешного нелепо смотрятся компактные, низкие жокеи в женской компании. – Все нормально, нормально. – Протестующе мямлит Джон, едва шевеля разбитыми сухими губами. Можешь идти и выигрывать свой забег. – Упрямый несносный мальчишка. Старшему жокею захотелось стиснусь недоразумение в объятиях и закружить, но на глаза навернулись слезы. – Прекрати, Джордж, мне не нужна твоя помощь и тем более милосердие. – Джон с разворота наткнулся на стол, опрокидывая мебель и нетвёрдым шагом пробирался к выходу. – Да, конечно, – Джордж догоняет Рыжего, останавливает, ухватив за локоть сильной рукой, и просит остаться на ночь у него. Что-то в глазах Вульфа заставляет Джона согласиться. И это что-то не жалость. Джонни помнил лицо мамы. Она плакала, когда отец принёс последнее богатство их семьи – книги, завёрнутые в мятую простынь. Ценность не сколь материальная, не сколь духовно обогащающая. Вся их семья собиралась за обеденным столом, шумя и возбуждённо переговариваясь между собой, стопка книг была символом единства. – Что здесь? – Всё. Нет, конечно же счастлив он не был, Джон, Джонни, верил, что принимает, принял, правильное решение. – Я постелю тебе здесь, располагайся, – мужчина тихо выскользнул из гостиной и через некоторое время вернулся с чистым бельём. – Джон? Рыжий сидел на краешке кровати, сгорбившись, обхватив голову руками. – Джонни, что с тобой? – Ты лучший жокей, - начал было Поллард, вглядываясь в лицо собеседника и пытаясь подобрать слова, чтобы правильнее донести их смысл. – Просвет? Все дело в нём? – он давно догадывался о тревоге своего друга. «Вот и мой просвет! Я полетел!» Он мог покорить небо. – Я не вижу. И никогда не увижу, – сокрушался Рыжий. – Да почему? С чего ты взял? Наверное, на лице Вульфа отразилось слишком много недоумения вкупе с любопытством. – Я не вижу, – продолжил Джон, но его интонация изменилась. Он говорил о другом. Джон никому этого не говорил, Джордж не знал, но сразу понял, в чём вся соль. Он не отвёл взгляда и немного помолчал, обдумывая новость, потом мягко улыбнулся уголком губ. – Ты увидишь, – Вульф нащупывает руку Джона и легонько сжимает в своей. – Вот так, – ладонь ложится Рыжему на грудь, в клетке которой, кажется, пропустило удар сердце. Джордж телом подаётся вперед, касаясь губ парнишки. Его сила, его мягкость, его вера – это мучительные обещания. Может поэтому он и был лучшим жокеем, что эту уверенность ощущали лошади, на которых он скакал. Он мог быть строг, но никогда – жесток, как большинство других жокеев. Эти животные самым удивительным образом дистиллируют эмоции и чувства, усиливая их в несколько раз при отдаче. Только человек большого сердца умеет отдавать и не просить ничего взамен. Душу Джонни переполняли стихи благодарности, где он говорит Джорджи, что тот лучший. Но только сильнее вжимается в теплое тело. Это тоже своего рода поэзия.