Звёзды-веснушки

      Веснушки усеивают мягкие щёки. И между ними десятки рванных линий. Каждый хотел оставить хотя бы одну. И даже если он против, всё равно между точек неровные отрезки, превращающиеся в знакомые созвездия. С самого детства между ними неровные росчерки чьей-то жестокой руки, которая царапала, оставляла ожоги и делала больно-больно. Слова — стеклянная крошка на расцарапанные ручкой щёки. Созвездия красные, неровные, болят долго-долго, оставаясь мелкими шрамиками после. Но всё равно болели не так сильно, как что-то под рубашкой и кожей. На щеках кровавый дождь на небе, закрывающий рванного Скорпиона.       Большая жилистая рука очень бережно ведёт по щекам мягким акварельным карандашом, выводя между звёзд-веснушек яркие золотистые полосы, собирая их в аккуратного Змееносца. Виновато гладят кожу, стоит надавить сильнее нужного, но почему-то под каждым нежным росчерком расцветали болезненные сине-фиолетовые синяки, которые потом Мидория трепетно гладил пальцами поверх цветастых пластырей, словно самую ценную реликвию.       Годы идут, веснушки соединяются уже другой рукой, холодной, крепкой, но робкой, словно не уверенной, что он имеет на это право. Мидория сам ведёт чужую руку, позволяя оставить первый росчерк. Потом уже сама эта рука делает небольшие уверенные, но медленные движения, опасаясь сделать больно. От рук приятно холодит кожу, а потом греет. Веснушки-звезды не болят, болят собственные руки, но на душе горит огонёк полярной путеводной звезды, а на щеке Малая Медведица, ещё выводят каллиграфичным почерком, а потом сверху клеят пластырь на линии детского яркого фломастера.       Мягкая рука ведёт невесомо по щекам каким-то блестящим маркером, пахнущим чаем, соединяя всё во множество самых разных созвездий, с кучей-кучей линий, которые не чувствуются на коже. Сильнее ощущение нежной, немного потрепанной кожи кончиков пальцев. Росчерки светятся в темноте, их гладят ласково, даже как-то сочувствующе, перекрывая шрамы от ручки, но они всё равно болели под ярким цветом маркера, создающим созвездие Водолея.       Следующий росчерк осторожный, рука остраняется, стоит лишь мизерно дёрнуться. В руках чёрная гелевая ручка, которая ведёт с толком и знанием, не позволяя себе лишних движений. Созвездие Возничего выведено, как по книге, но немного дрожащей от усталости рукой. Щёки оттирают от размазавшихся чернил белой лентой, а потом позволяют в отместку сделать пару росчерков на собственной щеке. Такие разные, но всё же схожие в точках созвездия.       Большая рука оставляет на щеке созвездие Геркулеса, соединяя оставшиеся веснушки уверенными едиными росчерками в пятиконечные звезды, которые потом раскрасит ярким фломастером с сладким-сладких запахом детская рука, нарисовав невпопад несколько простеньких цветов на особенно крупных веснушках. Ободряюще треплют за плечо и неуверенно гладят по щекам двумя руками.       Мидория вырисовывает на почти незаметных призрачных точках созвездие Орла, вдавливая посильнее уголь, оставляя широкие, крошащиеся полосы, пока у него на лице выводят кровью созвездие Стрелы. Кровь стекает по лицу, на коже остаются отпечатки неаккуратных пальцев, что издевательски размазывают красный по лицу и рисуют поверх бледных губ улыбку. На чужом лице не видно ни одной точки-веснушки, но он знает, что они там есть.       В последний раз по его щекам ведут водостойким черным маркером, который потом не смоешь ни водой, ни спиртом — ничем. Этот резкий почерк, резкие росчерки — въевшиеся пятна на коже, которые ложатся не хуже шрамов от шариковой ручки. Потом по черным полосам тупым ножом, который каждый раз срывается, уродуя нежную кожу, безобразно соединяя веснушки в созвездие Жертвенника. Больно и горько, но всё равно позволяет вести грубой руке свой страшный путь по лицу, пока она не начнёт дрожать, сжимая четырьмя пальцами рукоять ножа. Терпеть, держать за грубую руку, самому позволять надавить глубже, так, чтобы кровь по лицу бежала ручьем, чтобы много-много, мокро-мокро, отвратительно красно и открыто. Чтобы глаза в глаза, чтобы страшно от искренности, чтобы чужая рука дрожала и порывалась отодвинуться. Чтобы кожа на собственных руках разрушилась до голого, как чувства и намерения, мяса от чужого касания, чтобы выпал из рук и маркер, и нож. Чтобы поднять всё это и отдать, нарисовав на собственном лице неровную Рысь, а потом нарисовать на чужом уверенной рукой созвездие Эридан собственной кровью. Бережно-бережно. Чтобы потом брать за руки сквозь разложение, чтобы ножом ударили больно-больно, чтобы шрамы-шрамы-шрамы, а потом уродливо-неумело вытирали кровь какой-то заляпанной старой тряпкой с коряво вышитым «герой» и позволили выкинуть нож в ближайшее окно, не позволив его больше прятать под подушкой.       Годы идут, щёки с веснушками-звездами полны самых разных росчерков самых разных рук самых разных людей. Они оставляли на детском лице шрамы-шрамы-шрамы и самые красивые и яркие рисунки. Они делали больно так, что не срасталось, они восхищали так, что не забывалось. Тепло-холодно, больно-хорошо. И так всю жизнь. Терпеть боль, чтобы стало лучше другим, потому что он — полотно, потому что он — лист. Лист, на который можно выплеснуть все чернила неиспытанной ручки. Лист, на котором можно впервые попробовать нарисовать что-то красивое. Лист — который так нравится, что вмятины стараются перекрыть. Лист — который пытаются преобразить. Лист — с которым каждый сам выбирает, что сделать. Смять, разрезать, разорвать. Лист-космос с мириадой маленький звезд-точек, которые светятся при солнце и теряются в темноте. Звезды-веснушки, которые всё равно освещают чей-то путь даже в темноте. Даже под черным маркером и слоем спёкшейся крови. Эти звёзды горят в глазах тех, кто поверил в их свет. Эти звёзды горят в глазах тех, кто хоть раз увидел их сияние. Эти звёзды горят в сердцах тех, кто позволил этим звёздам хоть раз засиять. Эти звёзды горят, даже если они сами сгорают. Ну а если сгорят — нарисует новые, лишь бы хоть кого-то спас их настойчивый свет.