Песня Мары

      В свои сорок четыре года она оставалась маленькой и худенькой, как тростинка. Многие ей завидовали, но никто не знал, что Мара неизлечимо больна. Она всегда была энергичной, жизнерадостной и веселой. Словно ребенок видела прекрасное в каждой капле дождя, в каждом закате и в каждом слове любимого Альберти. Он же мало интересовался ею. Только когда к концу года состояние Мары резко ухудшилось и ее положили в госпиталь, Альберти стал навещать ее.       Она встречала его улыбкой, сидя на застеленной кровати и листая журналы о разных городах и странах, будто вот-вот собиралась выздороветь и отправиться в путешествие.       — Альберти, — ласково запуская пальцы в его густые волосы, говорила Мара, — ты знаешь, что в Непале времени на четыре часа и сорок пять минут больше, чем у нас?       — В Непале? — удивлялся он. — Никогда не задумывался…       Он вообще мало о чем задумывался. Постоянно куда-то спешил, отмахивался от нее и откладывал все в «долгий ящик». А она ждала и окружала его искренней заботой. Даже сейчас, в свои последние дни, Мара с теплом и любовью рассказывала Альберти о каких-то удивительных местах планеты. Она никогда не жаловалась, не ныла и не капризничала. С ней, действительно, становилось спокойно, уютно и хорошо.       Иногда, выходя на улицу из госпиталя, Альберти чувствовал щемление в груди. Несколько минут он стоял потерянный и задумчивый. А потом быстро, не оборачиваясь уходил, словно скорее хотел забыть.       Мара умерла незадолго до новогодней ночи. И больше всего в последние дни она переживала, что оставит на светлом празднике в его памяти темный отпечаток своего ухода. Он же узнал о том, что ее не стало в тот момент, когда договаривался с Людмилой, какое шампанское взять на стол. И только держа в руках бутылку Laurent-Perrier для другой женщины и слыша голос врача из телефонной трубки, он осознал, как сильно любил Мару и как боялся этого звонка.       А потом, когда убирали плату, сестры нашли маленькую тетрадочку. Там было много записей. Добрых, светлых, хороших. Но с каждой страницей почерк Мары становился все мельче и мельче, слабее и неразборчивее. Я не буду пересказывать все, что она успела записать лежа в госпитале, но позволю себе поделиться с вами ее песней, мотив которой, увы, мы уже не узнаем.       I. Я маленькой птичкой на елочку сяду, Пару хрупких снежинок тебе на плечо уроню. Мне расставание это будет в награду В новый год я, увы, за тобой не шагну. Я спрячусь среди ярких шаров и огней, Только ты ни о чем не грусти. Не волнуйся — мне будет теплей Среди хвои зеленой и густой мишуры.       II. Мне вовсе не страшно быть там, Только больно от тебя уходить. Слишком мало времени нам Было дано, чтоб друг друга любить. Но я знаю — однажды весной Я к тебе первым листочком вернусь, А летом жужжащей пчелой Твоих волос я снова коснусь.       III. Пусть в глазах улыбка мерцает — Мне не хочется плакать и показывать слез, Но эту боль даже морфий уже не снимает Каких назначено не было б доз… Ты прости меня лучик мой ясный, Что останусь в ушедшем году. Моя любовь все рано не угаснет — Только будь счастлив, когда я уйду.